Петербургский театральный журнал
16+

СИЛЬНЫЙ ЗАПАДНО-ВОСТОЧНЫЙ

РУССКАЯ ДРАМА. АНГЛИЙСКИЙ ВАРИАНТ

«Иванов» в версии Тома Стоппарда в лондонском Donmar Warehouse

В Лондоне снова ставят Чехова. Что, несмотря на бесспорную популярность Чехова на Западе и тайное уважение англичан к глубинам русской души, происходит не так уж часто. Из недавних постановок русской драматургии можно назвать «Чайку» в Королевском Шекспировском театре и «Мещан» Горького в Королевском Национальном, но и с их появления минуло около года. Если ставят, новой интерпретацией не ограничиваются — залог успеха видится в синтезе своей, английской идеи и русского текста, причем вольность результата только приветствуется. Так, в 2005 году в Королевском Национальном театре с успехом прошла современная версия гоголевского «Ревизора» — «Инспектор ООН» в обработке Дэвида Фарра, в которой все шутки были адаптированы согласно реальности, близкой англичанам. Появлению Городничего предшествовала видеонарезка — штурм Белого дома и флаг с серпом и молотом, а вместо «брата Пушкина» в спектакле звучало имя Гарольда Пинтера.

Постановка чеховского «Иванова» театром Donmar Warehouse — не исключение. Так, по крайней мере, кажется на первый взгляд. Афиши подчеркивают, что Чехов преподан в «невероятно смешной» версии Тома Стоппарда. Однако от Стоппарда можно ожидать серьезного отношения к делу без неуместной игры с текстом — у него богатая история отношений с русской литературой, от собственной версии «Чайки» до «Берега Утопии». Пьеса открыла сезон в лондонском Вест Энде. В английском понимании любой театральный поиск должен иметь успех у публики — и здесь зрителю предложена беспроигрышная комбинация. Текст — Чехова (причем выбрана пьеса, мало известная английскому зрителю), интерпретация Тома Стоппарда, уже давно ставшего в Британии классиком, режиссура Майкла Грандажа. В главной роли — Кеннет Брана, актер с мировым именем и массой наград за роли в экранизациях Шекспира (неискушенный зритель вспомнит Брана как красавца профессора из второй серии «Гарри Поттера»). В этом звездном составе Чехов позиционируется как лишь одна из составляющих успеха.

А. Райзборо (Шурочка), К. Брана (Иванов). Фото из архива театра

А. Райзборо (Шурочка), К. Брана (Иванов).
Фото из архива театра

Спектакль, который с 12 сентября по 29 ноября 2008 года играют по западной системе каждый день, а в некоторые дни и по два раза, собрал все возможные похвалы критиков. Что примечательно, львиная доля текста в английских обзорах неизменно посвящена примерному пересказу сюжета. Для критиков Иванов — русский Гамлет (сравнение, не понравившееся бы в первую очередь самому герою), и в пьесе им интересно рождение истинно «чеховского» человека, для которого «ломка» в повседневности жизни — естественное состояние. А трагедия героя является отражением состояния России, находящейся на пороге перемен. В этом критикам видится определенный элемент экзотики и русскости. Все сходятся во мнении: «It’s a must see», что значит — «смотреть обязательно».

Легкая настороженность по отношению к пьесе — каков он, этот стоппардовский «Иванов», так понравившийся критикам, — стала исчезать довольно стремительно. Постановка, несомненно, высочайшего уровня, по крайней мере с технической стороны. Спектакль проходит в довольно небольшом пространстве. Все костюмы и декорации выполнены с истинно английским вниманием к качеству. Во втором и четвертом актах — это уездные салоны с большими окнами и высокими дверьми на заднике, а первый и третий — элегантные решения картин «сельской жизни». Актеры не позволяют себе ни единой ошибки в тексте. Довольно стремительный для Чехова ритм блестяще выдержан, но при этом без механистичности исполнения, есть и паузы, и надрыв, и запинки, и неловкости, и все они — к месту. Нет и намека на показную «русскость». Единственное, уменьшительные имена — Зюзюшка, Шурочка, Матюша — с некоторым трудом даются актерам, но это лишь вызывает умиление. Действие развивается до предела близко к зрителю, от этого и герои, и пространство кажутся крупнее, ярче, четче. Все отработано до мельчайших деталей и позволяет полностью сосредоточиться на том, что зависит не только от профессионализма.

К. Брана (Иванов). Фото из архива театра

К. Брана (Иванов).
Фото из архива театра

В самом тексте, вопреки ожиданиям, не заметно никаких видимых отклонений от чеховского текста, скорее — некоторое смещение акцентов. Где у Чехова паузы и «пустоты», там у Стоппарда — плотность, постоянное движение, иногда — попытка четче разъяснить ситуацию. Так, Лебедев вместо классического «среда заела» советует Иванову: «Тебе нужно выбраться отсюда». Ощущения, что из чеховской пьеса стала стоппардовской, не возникает, и в этом искусство драматурга, известного умением изящно играть в предложенный стиль. Тем не менее чеховская пьеса вдруг стала гораздо смешнее. Стоппард максимально использовал и развил ее комический потенциал. Режиссура Майкла Грандажа развивает и усиливает этот подход. Выпуклые, яркие мизансцены, стремительный ритм обмена репликами, новые интонации и подтексты — все это работает: зрители смеются начиная с первого акта. Очень много смеются во втором, в сцене приема у Лебедевых, где заводит свою волынку проигравшийся Косых (Джеймс Такер). Смеются в начале третьего, где Шабельский (Малькольм Синклер), Лебедев (Кевин МакНалли) и Боркин (Лоркан Кранитч) произносят бесконечные тирады и неутомимо поднимают рюмки. Продолжают смеяться, когда опять заводит свою дребедень Косых, а граф наводит на него пистолет со словами: «Я тебя все-таки убью». Смеются и в четвертом акте — в сцене, когда рыдает граф, плачут Шурочка, Бабакина и Зинаида Савишна. К плачущим по разным краям сцены парам присоединяется сидящий посередине Лебедев… а зритель смеется. Комичность мизансцены «разбавляет» чеховский надрыв. Радуются зрители и фразе о том, что хранить капиталы сейчас тяжело, — чеховская ирония обретает новую актуальность в условиях финансового кризиса. Английский Иванов идет без пустот и в хорошем ритме, на одном дыхании, без малейшего намека на скуку — и в этом опять сказывается английское внимание к зрителю.

Тем не менее режиссер и драматург умело и постепенно проявляют, как сквозь легкую папиросную бумагу, трагическое, чеховское. Смещенный акцент английской постановки — в том, что трагизм, который у Чехова есть во всех героях, здесь подчеркнуто перенесен на Иванова. Его выделяет даже костюм, он всегда одет как-то более неряшливо, скромнее, чем другие, тогда как они даже чересчур элегантны, эффектны и при этом говорливы. Во втором акте Иванов, весь в черном, с повязанным сверху кашне, тихо перебирает гитарные струны в стороне от остальных. Боркин выделывает ногами антраша и напевает о прошедшей молодости, а взгляды зрителей непроизвольно прикованы к Иванову, и рождается уверенность, что сказанное — про него.

Шурочка (Андреа Райзборо) производит двоякое впечатление. Ее влюбленность в Иванова выглядит скорее сумасбродством, детской прихотью, возникающей от нечего делать. В отличие от Иванова, она чувствует себя прекрасно на домашнем приеме среди гостей (второй акт). Ее сомнения в необходимости брака в четвертом акте больше похожи на готовность отказаться от своего каприза, чем на борьбу чувств. Рядом с седым Ивановым Шурочка, при ее подчеркнуто подростковой внешности, кажется чуть ли не Лолитой. Тема идеальной женской любви и самопожертвования тоже звучит с комическими нотами. И когда Иванов, пытаясь поднять Шурочку на руки, вдруг роняет ее, это выглядит символом того, что не только ее любовь, но и причастность ко всем остальным слишком тяжелы для него.

Анна Петровна (Джина МакКи) предельно строга и сдержанна в своих страданиях, даже ревность ее сдержанна. Эта тайная и скрываемая от всех мука сближает ее с Ивановым — их разъедает изнутри одна и та же боль. Когда Сарра срывается на крик, а Иванов после мучительной внутренней борьбы решается выкрикнуть ей в ответ приговор врача — они опять вместе в этом исступленном двойном выплеске боли. И Львов (Том Хиддлстон, премия Оливье за лучший дебют, 2008), как это ни странно, тоже под стать им — молодой интеллигент в очках, все больше и больше теряющийся из-за непонимания окружающих. Он честен и при этом невыносим, каждое его появление все больше подчеркивает муку Иванова.

Сам же Иванов в исполнении Кеннета Брана, несомненно, явление. Он, как это ни парадоксально, выделяется своей русскостью. И его неприглаженный вид, и его сутулость, и открытый, уставший взгляд — все заставляет поверить в Брана как в своего Иванова на фоне мастерски играющих, но все же чем-то не своих лебедевых, шабельских и боркиных. Замечательна сцена во втором акте, где Лебедев предлагает ему деньги и затем уходит. В этот момент Иванов вдруг замолкает, медленно оседает на пол, и следует монолог с метанием, паузами, слезами, сбрасыванием с себя пиджака и затишьем в осознании собственного бессилия. Брана играет эту сцену надрывно и не по-английски, а по-русски, по-общечеловечески искренне. После такого самобичевания все обвинения Львова в адрес Иванова выглядят бессмысленными.

Но в последнем акте Иванов вдруг кажется одним из остальных. Его отказ от Саши и самокритика звучат как заученные реплики, страдание не возникает здесь и сейчас. Как все, Иванов беспричинно суетлив и одет с иголочки — в черный фрак с белой манишкой, в этой новой роли он невыносим не только Львову, но и сам себе. Смерть становится логическим выходом из ситуации. Он был не таким, как все, чувствовал себя неприкаянным в салонах и на приемах и в этом был целен. Был правдив в мученическом самоотрицании, в том, с каким достоинством принимал бесконечную критику Львова. Ложь наступила тогда, когда Иванов оделся во фрак, чтобы начать новую жизнь с Шурочкой под дружеской опекой ее отца. И здесь он — плохой игрок. Смерть — выход для Иванова потому, что он не может стать еще одним Лебедевым. Хотя Лебедев искренно предлагает ему свой вариант жизненной философии: «На этом свете все просто. Потолок белый, сапоги черные, сахар сладкий». И ни к чему устраивать «галерею современного искусства» (эта добавленная Стоппардом фраза находит живой отклик у зрителя, хоть и звучит в тексте как легкий анахронизм). Но Иванова такой вариант не устраивает. Он уходит со сцены, а все остальные безмолвно смотрят ему вслед под приглушенные рыдания Саши, уткнувшейся головой в грудь отца. Раздается выстрел. На сцене остается «галерея современного искусства» с открытыми ртами и наклоненными вслед Иванову головами — финал, напоминающий по эффекту гоголевский.

Но не успевают прозвучать первые аплодисменты, как Кеннет Брана останавливает их и призывает зрителей пожертвовать деньги в фонд работников сцены. Причем хорошо бы в купюрах, а не мелочью — дополняет Кевин МакНалли (Лебедев). Все серьезно, по-деловому. Для англичан пожертвования — дело чести. Хоть не в деньгах счастье, но все же — финансовый кризис, господа. И отходит сердце, уже приготовившееся заболеть от игры Брана, — никто не умер, не пострадал, застрелившийся Иванов улыбается и призывает к благотворительности. Английский театр зрителя бережет. Что ж, может быть, это и хорошо. Страдание должно быть дозировано.

Ноябрь 2008 г.
Лондон — Санкт-Петербург

В указателе спектаклей:

• 

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.