ЧЕРДАЧНЫЙ ХЛАМ

То, что я читаю в поездах, не забывается.

Лет сорок назад, во времена
моей молодости, я ехал откуда-то
куда-то. Был, наверное, не очень
трезв — и это важно…

Мне попался тогда толстый
журнал, в котором было письмо
великого физиолога Павлова. Вот
чего я от него в тот момент не ожидал — это письма о Венеции, а оно
было именно о ней.

О Венеции я читал стихи
С. Маршака
«Вправду ли, вечно
гоняя
гондолы, Венецианцы поют
баркаролы?» и три серьезные работы:
Павла Муратова, Иосифа
Бродского и вот доктора Павлова.
О Муратове и Бродском не буду,
это известная часть культуры.
А вот о Павлове никому, кроме
меня, не известно. Удивительно,
что великий ученый нашел время
для Венеции. Он, который первым
вплыл на своем корабле знания
в мозг человека, вернее собаки, — и вдруг Венеция?

Павлов, как я помню уже сорок
лет, был недоволен Венецией.
Он ее не принимал. Она не удовлетворяла
его эстетически. Все.
Поезд приехал, я вышел, журнал
перешел к кому-то следующему.
Но нелюбовь доктора Павлова
к Венеции осталась…

Шли годы. Мои знания расширялись
и одновременно сужались:
старые забывались, новые расширялись.
Подозреваю, что у всех
так, за исключением Аверинцева,
Лосева и других ученых. Я говорю
о простых людях. Остается опыт
(нельзя совать два пальца в розетку,
нельзя по нужде ходить в крапиву,
нельзя целоваться безответно…).
Все остальное забывается.
Так и я забыл все из той эпохи,
не стерлась только нелюбовь академика
Павлова к Венеции.

Потом я дважды
побывал
в Венеции.
После описаний Муратова
и Бродского неудобно говорить
о ней от себя, могу сказать, что
лучше всего приезжать туда зимой
(нас тогда там мало, и излишнего
уважения к нам тоже мало).

И еще могу сказать, что поездку
в Венецию мне испортил Павлов.
Потому что я все время вспоминал
его и старался расшифровать
эту его нелюбовь. Может быть, он,
человек православный, был взволнован
тем, что Венеция разрушила
Константинополь? Но это я отверг:
вряд ли он, материалист, думал
с этой точки зрения…

Так прошла жизнь. И вдруг
совсем недавно в моей голове
вспыхнула догадка, не вызванная
при этом никакой ассоциацией
(о докторе Павлове и Венеции я не
думал последние пять-десять лет,
и вдруг пришло предположение,
за которое я заранее извиняюсь
перед физиологами). Может быть,
это пошло и догадку мою стыдно
обнародовать, но вдруг доктору
Павлову не понравилось, что
в Венеции нет тротуаров? А если
нет тротуаров — собак тоже нет.
Это был город, где не было места
собакам…

Все это родилось у меня в правой
половине черепа, где поэзия,
любовь и прочий чердачный хлам.

P. S. Я очень прошу
редакцию
найти эту статью и уточнить — может
быть, это был не тот Павлов?
Если кто-то знает, не поленитесь,
позвоните!

ЗАГРЯЗНЕНИЕ НОЧИ

Мы живем в театре без кулис,
без сцены, без зала. Все это стало
чем-то одним.

Вот фраза из теленовостей.
Рабочая, бытовая. Без адреса, но
с поводом: «Одна из крупнейших
фирм мира (не самая крупная),
производящих керамическую
плитку, выпустила за год 2 миллиарда
квадратных метров плиток».
Кажется, было 12, но для разговора
хватит и двух.

А дальше я уже ничего не слушаю
и ухожу в то состояние, о котором
говорят: «Он в это время
думал…». В голове у меня:
что за смысл в этой фразе? А вот
и смысл…

Берется земля, глина, аллювиальная
почва. По дороге, пока ее
везут до завода, тратится горючее,
нефть, мат… Землю раскатывают,
красят, печку доводят до
1000 и более градусов. В зависимости
от цвета… Горит кислород, его
становится все меньше, горит земля,
ее тоже становится все меньше
(землей мы называем то, что годится
для собственности и жратвы,
а она живая, и это знала моя
бабушка).

Все это делается для того, чтобы
накрыть живой, дышащий организм
земли — мертвой плиткой,
убивающей жизнь. Глина, сохранившаяся
от дней созидания, при
моей жизни умирает, похоронив
под собой и другую жизнь. Для
чего? Чтобы человек прошел, не
чувствуя запаха осени или лета,
тем более его отупевший нос
и так забит ароматизаторами (человек
будущего, говорят, не будет
иметь носа. Зачем ему нос, если он
не чувствует запахов?). И эта не
дышащая сволочь, разлученная
с землей, как говорит Илиазд, толстой
подошвой, еще ходит в светящихся
ботинках и изрекает мысли
о прогрессе?.. Думаю, забитый
нос современного человека потребовал
изменения духов, они стали
более радикальными, и в этих
запахах образовалась страшная
толкотня. Куда там запаху земли…

Да и взгляды наши стали выжженными
под тысячью градусами
и напоминают плитки.

Мои мысли на этом останавливаются — и я начинаю примерять
этим больным людям шляпы из
фильма «Моя прекрасная леди»…

В это время на экране знаменитый
город далекого Востока. Или
берег Тихого океана. И какой-то
растерянный мужик рассказывает
нечто на фоне мелькающих огней…
в небе самолет, в нем клетка
с большим улетающим взрослым
слоном. И тут хочется поговорить
о световом загрязнении ночи. Она
испачкана, изнасилована ядовитыми
цветами, похожа на семидесятилетнюю
вокзальную шлюху.
В этом венерологическом свете
мы становимся синеватыми, зеленоватыми
и похожими на гадюк
(в красном контражуре).

Декорацией нашей жизни служит
международный осветительный
китч — снизу, сверху.
Обратите внимание: в этом свете
прекрасные дворцы похожи на
негативы — как будто чудовища
выглядывают на нас. Они устрашают.
Я не видел хорошо освещенных
зданий. Здание вообще
не может быть хорошо освещено
снаружи. Только мягкий и манящий
свет из окон, чуть касающийся
ветки.

Эта осветительная беда пришла
и в Питер. Особенно хочется,
чтобы хотя бы Невский был освещен
деликатно — нейтральными
теплыми тонами. И то только
лампионами. Тогда и прохожие
станут похожи на дам и господ.
А сейчас Невский напоминает
город Ближнего Востока.
А Петербургу ничего не надо —
у него свое божественное освещение.
Никакой художник не придумает
такого мистического освещения,
как здесь. У Севера есть свой
свет. На юге у нас бархатные тона,
а Север прозрачный…

Поверьте, Создателю ничего не
стоило подкинуть нам пару солнышек
слева и справа, но он дал
нам ночь. И я не понимаю, почему
она должна мигать кислотными
огнями, почему днем мы не
должны слышать арбузный запах
земли… Сколько этих запахов погибло
под плиткой! Исчезли запахи
хлеба, кукурузной муки. Когда
бабушка пекла лепешку, в трех
километрах, у ее двоюродной сестры
Ольсифоры, собаки начинали
нервничать и переживать. И их
серебристый лай доносился до нас
потому, что воздух был чист…

Декабрь 2008 г.
Записала и сфотографировала М. Дмитревская