Каждый август Хельсинки собирает
большой фестиваль всех искусств.
Концепция проста. Организаторы
свозят в мирную столицу Финляндии,
на парковых газонах которой пасутся
длинноухие кролики, то, что кажется
им, организаторам, интересным
и принципиальным в области современного
театра, музыки, оперы, балета
etc. Финский театр тоже становится
участником, попадая в общеевропейский
контекст.

На пять августовских дней по приглашению
фестиваля я оказалась
в Хельсинки. Мне дали билеты на спектакли, карту города и оставили
в покое. Я ходила и смотрела, выискивая
по карте фестивальные «точки».
Точечные впечатления не сложились
в общую картину, но кое-что о вкусах
и пристрастиях Хельсинкского фестиваля
и его зрителей я поняла.

DOC ИЛИ НЕ DOC — ВОТ В ЧЕМ ВОПРОС

Было бы странным, если бы на современном
фестивале не оказалось
документального спектакля. Документальностью
Европа увлекается
давно, и в Хельсинки приехал знаменитый
швейцарский театр Vidi.

Нет, это не театр, ставящий только
doc, это театр разных проектов (например,
когда-то именно там Р. Габриадзе
сделал «Какая грусть, конец
аллеи…» с Н. Пари). Теперь Vidi представлял
спектакль «Airport kids».

Очень красивая, тонкая, длинноволосая
девушка из Аргентины Lola Arias
и молодой человек по имени Stefan
Kaegi занимаются документальным
театром. В нейтральной Швейцарии,
в Лозанне, на берегу озера они сделали
спектакль силами учеников интернациональной
школы.

Это спектакль — модель будущего
мира. Ребята от семи до десяти лет
отвечали на вопросы о своих семьях,
мечтах. А их мечты — это завтрашняя
реальность. Из рассказов, ответов,
разговоров складывался текст, который
они же сами и произносят, хотя в программке обозначено: текст Лолы и Стефана. Но это в том смысле, что текст
ими отобран. На пресс-конференции
Лола говорила, что было еще много
текстов учителей, других учеников, но они естественным образом отсеялись.
Почему-то нет детей из США, хотя в школе они учатся и русская девочка
зачеркивает их лица жирным фломастером
на общей фотографии…

О сегодняшнем мире и «погоде на завтра» рассказывают другие.

Маленький обаятельный китаец по имени Жюльен Хо, мечтающий полететь
на Марс и сделать там китайское
поселение, потому что в Китае тесно,
надо искать новые пространства.

Длинноволосая неулыбчивая и не такая свободная, как дети других народов,
Кристина Ковалевская из Краснодара,
у которой столько желаний,
что она никак не может остановиться,
четко перечисляя их (широк русский
человек, обузить его не получается
даже условиями сцены), но главные — стать чемпионом по теннису
и… вернуться в Россию (девочка явно
«косит» под Марию Шарапову).

Малюсенькая, как былинка, итальянка,
барахтающаяся в корнфлексе,
производством которого занят
папа, и мечтающая выйти замуж и родить
много детей — и девочка Сара
(или Сарах?), папа которой оказался
в Швейцарии после войны в Анголе.
Никто из ребят про Анголу не знает,
девочка и сама никогда не была
в Африке, но в ее огромных глазах —
скорбь всего ангольского народа, не ее собственная, но не проходящая.
И она хочет туда, в Африку, в отличие
от такой же кудрявой маленькой кокетливой
бодрой «женщинки», мама
которой бежала из Боливии.

А еще брошенный матерью в малолетстве
индус, ну прямо юный Радж
Капур (и хочет стать актером, и строит
глазки залу), и Патрик из Ирландии
(папа работает в фирме «Филипп
Морис»), и красавица-индонезийка,
словно с восточной миниатюры. Она
не хочет вылезать из своего домика
и общается с нами в «видеовиде» on line: танцует сидя, улыбается, машет
ручкой…

Да, пока у каждого свой домик-контейнер с определенным фоном,
какими-то картинками и встроенными
видеокамерами. Но завтра они полетят
в мир. Спектакль потому и называется
«Airport kids»: дети играют в полеты,
едут в аэропорт, готовятся к рейсам,
возвращаются, обсуждают маршруты:
кто куда полетит? И ведь полетят.
Но адрес у них будет один — Земля,
их общий дом.

Этот документальный спектакль
отличается от наших, отечественных,
«doc’овских» выборкой материала
и пафосом. Дети не рассказывают
о своих бедах, девочки не делятся
впечатлениями о папах-насильниках.
Спектакль смотрит на мир глазами детей,
не подтасовывая карты судьбы.
Все они — иммигранты, в их глазах,
при всей свободе, с какой они держатся
на сцене и на обсуждениях спектакля,
все равно видна печаль людей,
так или иначе лишенных родины.
Язык их общения — французский, кто-то бойко, но старательно говорит по-английски. А sms от родителей звучат
на родных языках. Потому что кроме
общего европейского у каждого есть
свой дом… Они не хотят глобализации.
Может быть, поэтому отсутствуют
американцы?..

Показали спектакль Загребского
Молодежного театра «По другую сторону» («At the other side»). Это — уже
не doc, а какое-то межеумочное произведение.
Четверо актеров, сидящих
на диване, рассказывают как бы о себе (или о людях, подобных им и нам).
Кто-то бесконечно смотрит телевизор,
страдая депрессией, как миловидная
немолодая женщина, которой хочет
помочь сосед. У кого-то умирает мама,
как у этого соседа, — и женщина поит
его водой, чтобы помочь… Элементарное
сознание, примитивные диалоги.
Ощущение, что мы — перед
этим самым телевизором на реалити-шоу. Ладно бы это была импровизация
и шла она по-разному, в зависимости
от погоды и телевизионных новостей!
Но текст закреплен в субтитрах.
Это не «doc» и не художественная
природа, а так — нечто на диване.
Естественность, внехудожественная
органика занимает в театре все большее
место, сопротивляясь наигрышу
и искусственности — оно и понятно.
Но просто органичность и естественность — принадлежность других явлений
культуры в режиме on line…

Путь документальности и жизненной
естественности для сцены
вообще-то тупиковый. Но впечатление,
что нынче европейский театр
упорно борется со сложной и богатой
природой своего искусства. Он либо
«садится на текст» и болтает, как правило
«от себя» (имитация документальности),
либо уходит в сторону чистой
визуальности, отменяя текст вообще.
В первом случае ликвидируется
даже намек на художественный образ,
во втором абсолютные права приобретает
собственно пространственная
образность. Соединение слова
и пространственно-временного рисунка,
создающее феномен развитого
театра, уступает место как бы частям
целого.

И кому это объяснять?..

ЛИНИЯ МАННЕРГЕЙМА

Со стороны Финляндии по «линии
Маннергейма» стояли спектакль
«Circo aereo» и современная финская
опера «Анна-Лиза» (как я поняла, по классической пьесе М. Кант, написанной
в конце XIX века).

В первом случае, впрочем, тоже
был сплошной вокал. На сцене в музее
«Атриум» что-то пела одна женщина
в красном, а другая, согласно указанию
в программке, исполняла «гипнотические
танцы». На самом деле она
проделывала разнообразные гимнастические
эквилибры на нескольких
красных драпировках. В общем, одна
долго пела, другая долго кувыркалась…
Очень долго…

Воспользовавшись правом свободного
человека, я покинула зал в антракте.

И пошла в этом же «Атриуме» на выставку Пекки Халонена — классика
финской живописи, получившего
образование сперва в Гельсингфорсе,
потом в Париже, у Гогена, проделавшего
путь от реализма к мистицизму.
Он бесконечно писал белые сугробы
и ели, покрытые снежными одеялами…
Зима, одинокий дом Халонена
на финском хуторе, ночь, луна…
Нормальная-пренормальная финская
жизнь ведь должна иметь тайники,
морок? Прекрасная экология,
социальная защищенность — скука.
Художественности явно не хватает,
и финская душа просится в неведомое.
В опере «Анна-Лиза» крестьянка
страдает видениями. Все хорошо, но она впадает в мистицизм, ей мерещатся
белые люди… Долго. Очень долго.

Воспользовавшись правом свободного
человека, я покинула зал в антракте.

Со стороны России по «линии Маннергейма» стояли спектакль театра
«Практика» «Июль», сыгранный
уже после моего отъезда, и замечательный,
мастерский, вдохновенный
«Донкий Хот» Д. Крымова и его учеников.
Записки русского сумасшедшего,
уже не раз отрецензированные
«ПТЖ» (№ 42), были восторженно приняты
залом. Ощущение, что, наевшись
и подлинной и псевдодокументальности,
зал пил вино художественности
и пьянел от этого густого театрального
напитка, от его образного мира…

Правда, ликовали финские зрители
и на современном канадском балете,
на который мне настоятельно рекомендовали
пойти: мол, классно.

НЕПРИКРЫТАЯ НАГЛОСТЬ

Канадская танцевально-пластическая
группа, названная по имени руководителя
«Dave St.-Pierre», именует
себя «порнографической», но правильнее
было бы назвать эту компанию
просто нагловатой.

Никакой порнографии там нет. Выходят
вполне одетые люди, начинают
бегать туда-сюда, снимая постепенно
с себя все, что можно. Остаются
голыми и начинают трясти всеми
членами, мышцами, жиром (в труппе
есть актриса, страдающая ожирением).
Они мажутся грязью под классическую
музыку (Чайковский!), сомнамбулически
двигаются, комментируют,
что-то рассказывают, а зал ухахатывается,
наблюдая абсолютно антиэстетическое
зрелище. Надо заметить, в жизни
эти люди не нудисты: неприятные
тела имели следы загара на спинах,
попы при этом оставались белыми…

Воспользовавшись правом свободного
человека, я покинула зал в антракте
(кажется, воспользовалась
этим правом только я) и вышла в парк.
По дорожкам бежали стремящиеся
к здоровому образу жизни финские
граждане в таких же, как артисты, кофточках
и футболочках. Это было абсолютное
дежавю: они бежали ничуть не хуже тех, что бегали только что передо
мной на сцене, но за деньги. Эти бежали
бесплатно и более свободно, причем
на фоне закатного неба и озера…
Как будто специально продолжая сюжет,
чудесная собака повалилась спиной
на газон и, маша лапами, стала весело
кататься и трястись, как только
что каталась и тряслась толстая Вероника
в спектакле. Я решила было вернуться
и позвать малоодаренную артистку
на ландшафтный мастер-класс
(пусть посмотрит, что такое настоящий
shake, когда трясутся все мышцы!),
но тут же, на соседней лужайке,
попала в круг сомнамбулически двигавшихся
любителей то ли ушу, то ли
таэквандо. Это опять было не хуже,
чем в спектакле, но еще прекраснее
были милые ушастые серые зайцы,
трусившие по полянкам и глодавшие
траву прямо у меня под ногами.

ДРУГОЙ ЦИРК ПРИЕХАЛ!

По незнакомому городу, под неожиданно
холоднющим проливным
дождем, в сандалиях, с мокрыми ногами,
рискуя заболеть, теряя очки и зонтик,
целый час, утыкаясь носом в карту,
я искала «точку» в каком-то отдаленном
от центра парке, куда приехал
французский цирк Plume со спектаклем
«Plic Ploc».

Абсолютно промокшая, со стаканом
горячего чая я уселась, пытаясь
согреться… и тут на сцене начался ливень.
Прохудились небеса — и клоуны
начали бороться с водой так же,
как только что боролась с ней я. Вода
била снизу — и они исполняли мелодию,
манипулируя струями, она текла
сверху — и они буквально забирались
вверх по этим струям, как по канатам…
Борьба с водной стихией происходила
под шум натурального ливня, давая
образный смысл самой действительности.

Играла живая музыка, и это были
настоящие французские гистрионы
и жонглеры! Площадная средневековая
стихия заполнила сцену. Советский
цирк — героический, наши артисты — в люрексе, блестках, они герои,
рискующие жизнью! Эти валяли
дурака, даже когда летали по воздуху,
а сделав тройное сальто, обязательно
корчили рожи. Ничего героического,
все — комики: и акробаты, и жонглеры…
Проделав сложный номер
под «куполом» сцены, косолапо раскланивались,
тут же становясь шутами.
Они играли на мисках и кастрюлях,
плошках и ложках. Коричневато-желтовато-красноватая гамма прекрасных
свободных костюмов тоже
словно приговаривала их к средневековой
традиции, «линялые» юбочки
и тапочки как будто были вынуты
из повозки их предшественников, из каких-нибудь плетеных корзин… Они
умели все, как настоящие циркачи.
Даже весело чинить прохудившиеся
небеса. Это было наслаждение!

А небеса настоящее искусство, видимо,
действительно чинит. По крайней
мере, когда я вышла после представления — дождя не было. Умытая
природа благодарила заезжих артистов…

Вот такая картинка. Хельсинки. Август
2008. Самый конец месяца.