С тех пор как наш журнал писал о театре в городе
Лысьва Пермского края, прошло более шести лет (см. № 28).
За это время ремонт здания после пожара
завершился, и теперь театр имени А. Савина — один
из самых уютных и ухоженных театральных домов
в российской провинции. Последние сезоны театром
руководит Тимур Насиров — молодой, интеллигентный,
талантливый режиссер петербургской школы,
выпускник мастерской Г. М. Козлова. Мне довелось
посмотреть три его спектакля, дающих представление
о широких возможностях этого постановщика
в союзе с крепкой, профессионально работающей
труппой.

Понимая, что своего зрителя нужно воспитывать,
Насиров ставит спектакли для детей. Один из них —
по сказке М. Бартенева «Про того, который ходил
страху учиться» — начинается уже в фойе. Публику
встречают забавные указатели «СТРАХ — туда», зрителям
предлагают снять обувь и выдают чистые носки
(кстати, производят их на местной чулочно-перчаточной фабрике). Кажется, что весь зал завален
подушками, поэтому малыши могут не только
сидеть, но и лежать, если вдруг устанут, а в финале
подушками разрешено кидаться… Программка
оформлена как настольная игра-путешествие: можно
вырезать фишки, кидать кубик и пробираться
к финишу через задуманные авторами препятствия,
пропуская ходы или обходя опасное место по
стрелке. И в сюжете сказки, конечно, есть горы, река,
лес и заколдованный замок, которые обозначены на
карте-программке. А вот на сцене нет почти ничего,
кроме актеров, — все остальное с помощью их игры
возникает в воображении зрителей. Иногда артисты
пишут или рисуют мелом на обычной школьной доске,
усиливая ощущение рождающейся прямо на наших
глазах сценической реальности.

Детям нравится и сам способ «рассказывания» сказки (шутливый, игровой, с «придумками»
и «хохмами»), и парадоксальность сказочной истории
— герою надо найти свой страх, научиться бояться.
Всегда ведь взрослые детям говорят «Не бойся!», а тут — все наоборот! Два старших брата (Вадим
Пугачев и Эдуард Фролов), соревнуясь между собой
в изобретательности, пытаются испугать младшего
брата (Игорь Безматерных), а он — ни в какую…
В сказке мудрый и трогательный финал: только найдя заколдованную королевну (Ольга Петрова), герой
впервые пугается и вдруг понимает: бояться можно
не за себя, а за любимого человека.

Лирическая стихия, в отличие от игровой, в спектакле
себя почти не проявила. Встреча героя с любовью,
честно говоря, не очень впечатляет — она скорее
обозначена, чем сыграна.

Если спектаклям Насирова чего-то не хватает — так именно лирики.
Режиссер словно не разрешает себе
проявлять эмоции в сценических решениях,
как будто боится показаться
чересчур чувствительным, всячески
избегает сентиментальности.
Его спектакли
не назовешь холодными,
рассудочными, рациональными,
но они сдержанны, строги и стильны.
Выбирая для постановки материал,
в котором есть и лиричность,
и мелодраматизм, и открытая эмоциональность
(«Поминальная молитва», «Дульсинея Тобосская»), Тимур
Насиров его не ломает и не душит, но
внятно интерпретирует. От неполного
совпадения природы режиссуры
и драматургии возникает содержательное
напряжение, поле сложного
взаимодействия двух авторских
начал.

Когда-то успех пьесы Володина
на сцене театра им. Ленсовета
во многом определили музыка
Г. Гладкова и пение А. Фрейндлих. Интерес спектакля
Насирова не в музыкальности, а в живописности.
Смысл всей истории можно прочитать через
изменения пространства, сочиненного режиссером
вместе с художником Ольгой Вологиной. В первом
акте задействована только авансцена. Глубина площадки
отгорожена массивными деревянными
воротами с коваными засовами,
с резными башенками по бокам
и окошками вверху. Длится
и длится фронтальная статичная
мизансцена: все сидят за
столом. Только в конце действия
Альдонса (О. Петрова)
и Санчо (Анатолий Лепихин)
открывают ворота, расширяя
пространство, снимая преграду,
но все, кроме Альдонсы, остаются на
месте: Мать (Людмила Шуваева), Отец
(Валерий Себекин) и Жених (Виктор Косарев). Во
втором акте фон действия — уже не прочная стена,
а мягкая драпировка — бордовая портьера.
Пространство, однако, еще ограничено — с двух
сторон створками ворот, как стенами, а поперек
поставлен балетный станок. «Дом изысканных удовольствий» синьоры Тересы (Ирина Савина), в который
попала Альдонса, — это ловушка, свободы
здесь нет. В финале акта Луис (Э. Фролов) ломает
одну стену, а Альдонса срывает драпировку и лупит
ею направо и налево.

В третьем действии сценическая коробка полностью
открыта и обнажена — до кирпичной кладки.
Никаких декораций, только весь пол завален
книгами, как бранное поле — останками воинов…
Пространство расширилось до своего театрального
предела, это уже как бы вся вселенная. Так сценография
рассказывает о стремлении человека вырваться
из клетки на свободу, в безграничность, о его желании
перемен.

А. Лепихин (Санчо), О. Петрова (Альдонса). «Дульсинея Тобосская».
Фото Е. Меденникова

Альдонса О. Петровой неутомимо ищет свое истинное
Я. Ее как самостоятельной личности, можно
сказать, и вовсе не было, пока ее не назвали
Дульсинеей. Не будучи Дульсинеей, она ею наряжается
— надевает костюм и репетирует роль, тренируется
у станка и учит наизусть непонятные красивые
слова. В течение спектакля она не просто переодевается,
а примеряет разные образы, чтобы стать собой.
Покидая дом синьоры Тересы, Альдонса сбрасывает
богатое платье, надевает шинельку, повязывает
по-бабьи платок на голову, перекидывает через плечо
холщовую суму — становится похожа на нищенку,
богомолку, странницу. В конце концов Альдонса
(как и сценическое пространство) освобождается от
одежды, добираясь до самой своей сущности. Она
становится прекрасной рыжеволосой Евой, ее целомудренная
нагота нежно светится в темноте.

В спектакле, режиссерски продуманном и сложном
по мысли, интересны практически все актерские
работы. Смешная, искренняя, очень женственная
и земная Альдонса. Луис, проходящий драматичный
путь от инфантильного зануды до готового
принять бой мужчины. Замечательна Варвара Утробина в роли Санчики — отчаянной девчонки,
страстной и глубокой. Истово работает А. Лепихин:
его странствующий оруженосец Санчо Панса вовсе
не похож на традиционного персонажа Сервантеса
(внешне он, как и написано у Володина, высокий
и худой). Эпизодическая роль Маттео, поклонника
выдуманной Дульсинеи, удалась Михаилу
Тихомирову — этот мальчишка взрослеет прямо на
наших глазах, отбрасывая все фальшивое и показное,
стремясь к подлинному, настоящему, своему…

На безусловный зрительский успех «Дульсинея»
не рассчитана — слишком изысканна ее красота.
«Поминальная молитва», будучи не менее красивой,
умной и тонкой, горячий прием у публики находит.
Эта работа Насирова кажется гармоничной и светлой
(в володинской постановке чувствуется какой-то
надрыв, звучат щемящие ноты), несмотря на трагические
мотивы пьесы. Жанр в программке почему-то обозначен как трагифарс — но на самом деле
Насиров поставил скорее элегию. При этом шолом-алейховский и горинский юмор он вовсе не потерял.

Деревня Анатовка на лысьвенской сцене оказывается
маленьким островком или даже плотом в безбрежном
мировом океане: наклонный помост приподнят
над сценой, прямо из досок «растут» голые
деревца, к ним прикреплены скворечники — образ
ненадежного, хрупкого дома, который так легко потерять
(художник спектакля — Евгений Меденников,
актер, играющий в «Поминальной» соседа Степана).
Когда начинаются погромы, скворечники сами собой
падают с веток, переворачиваются вниз крышами
(как будто роняют головки на тонких шейках),
а в конце спектакля у всех анатовских беженцев,
бесприютных скитальцев, к чемоданам привязано
по скворечнику: свой маленький домик каждый
уносит с собой.

Л. Шуваева (Голда), О. Павлов (Тевье). «Поминальная молитва».
Фото Е. Меденникова

Удивительно, что в не очень большой труппе нашлись
актеры для всех персонажей пьесы — нет
ни одного приблизительного или компромиссного
назначения. Горький шут Менахем-Мендл —
А. Лепихин. Влюбленный мясник, трогательный престарелый
жених Лейзер-Волф — Александр Миронов.
По-своему сочувствующий евреям-односельчанам
Урядник — В. Косарев. Студент-революционер
Перчик — М. Тихомиров. Федор, деревенский
увалень-интеллигент в очках, — В. Пугачев. Три дочки
Тевье — каждая со своей историей: отправляющаяся
за женихом в Сибирь Годл — Елена Елькина,
принимающая православие Хава — Елена Чурилова
и Цейтл — В. Утробина, выбирающая
любовь, а не богатство. Одна из самых
выразительных и эмоциональных сцен
спектакля — свадьба Цейтл и Мотла
(Кирилл Имеров). Как забавно все бегут
под зонтиками, по очереди поскальзываясь
и падая в лужу, как торжественно
потом усаживаются по периметру
помоста, ставшего свадебным столом.
Перчик читает «Песнь о Буревестнике»,
Лейзер дарит швейную машинку,
Менахем делает общее фото! Но веселое
застолье прерывает весть о готовящемся
погроме. Перед тем как погаснет
свет, мы видим нахохлившегося,
как птица на ветке, Менахема, испуганные
громадные глаза Цейтл, опущенную
голову Тевье…

В спектакле замечательно выстроен
дуэт Голды и Тевье — Людмилы
Шуваевой и Олега Павлова. Хлопотливая хозяйка
дома, погруженная в труды, заботы и тревоги, Голда
вроде бы являет противоположность мужу — неторопливо
рассуждающему, любящему понежиться
на солнышке, вместо того чтобы тащить телегу…
Но на самом деле они похожи — у обоих ласковый
юмор, они излучают тепло. Сильно и проникновенно
играет Шуваева последнюю сцену в жизни героини:
Голда помогает дочке разрешиться от бремени.
А Тевье вдруг как будто сразу стареет и становится
меньше ростом, когда теряет свою Голду.

В главном герое спектакля покоряет, прежде всего,
естественность — этот человек не мудрствует, не
вещает, он говорит тихо и как-то легко, но его слушаешь,
затаив дыхание. Сдвинув на нос очки и подняв
глаза к небу, Тевье беседует с Богом, как с самым
близким собеседником, — советуется, удивляется,
сетует. Герой Павлова обладает настоящей, не наигранной
значительностью, он масштабен без пафоса,
как и вся «Поминальная молитва» Насирова — светлая,
сдержанно-печальная, тонко прорисованная…

О работах петербургского режиссера продолжаешь
думать, уехав далеко от его нынешней пермской
обители. Размышляешь, вспоминаешь — и надеешься
на новые.

Сентябрь 2008 г.