Петкевич Т. В.
На фоне звезд и страха: Воспоминания.
СПб.: «Балтийские сезоны», 2008.

Любая встреча с такой личностью, как Тамара
Петкевич, — это всегда серьезно. И всегда начинаешь
нервничать, когда берешь что-то написанное ею
в руки…

И вот новый роман. «На фоне звезд и страха».
И это после незабываемой книги «Жизнь — сапожок
непарный». Что же с ней, Тамарой Петкевич, произошло
потом, в той жизни, из которой я сам, даже
мальчиком, помню многое?

Это путь в театр. Бывший зэк, красивая женщина
Тамара Петкевич входит в театр, где Шекспир,
Островский… Она входит туда очень деликатно,
с большим тактом, но поражает несоответствие той,
лагерной ее жизни и этой, театральной… Как после
лагерей можно войти в Островского?! Как после той
жизни можно произносить реплики из Шиллера?!
Как она может даже не играть, но хотя бы смотреть
Гольдони?! Это непонятное чудо превращения написано
очень сдержанно, взвешенно. Я помню старые
весы в аптеках, Петкевич словно на этих весах…
Она безукоризненно, выверенно, тихо-тихо ведет
нас в тот театр, где и правда слова Шиллера означали
слова Шиллера. Те зрители и актеры были из другого мира. Я происхожу из артистического двора,
и очень многое стало мне понятно о моем дворе
через эту книгу.

Замирает сердце в той сцене, когда женщина,
вернувшаяся из ада, хочет превратить убогое жилье
в комнату… Потом смотришь на ее фотографию
в какой-нибудь роли и думаешь: откуда у нее эта помада?
Откуда эти молекулы пудры? Как они умудрялись
выглядеть так красиво и так по-шиллеровски?

Сколько я видел таких людей, вернувшихся из лагерей!
Я дружил с ними на киностудии, но, к своему
стыду, не хотел глубоко заглядывать в ту жизнь, не садился с ними на лестнице или под лестницей киностудии
«Грузия-фильм» и не слушал их. Они были
другими, даже ходили по-другому между прочим…
О чем они думали? Кем были? Мы их боялись, и теперь
мне становится стыдно за свою молодость, когда
Тамара Петкевич описывает этих великих, фантастических
скромных, великих художников — киностудийцев
Украины! Насколько мы были смешны
для них в своей победной глупости и беготне!
Хочется вернуться и извиниться перед ними…

Я дружил с двумя великими зэковцами —
Махарадзе и Мгалоблишвили, — и эта дружба остается
для меня красивейшим эпизодом. Они были
редакторами на киностудии, почему-то мне покровительствовали,
и, когда обсуждался сценарий, они
всегда умели ловко переводить разговоры на мелочи
и недостатки, особенно на спорные написания
слов. Все забывали, о чем сценарий, — и так проходил
час из часа двадцати, отведенных на обсуждение,
еще двадцать минут один из них объяснял, что надо
вынуть один эпизод (как правило, плохо написанный), — и все радостно разбегались на перерыв, потому
что из столовой пахло луком и соусом…

Я хорошо помню пару: Тинатин Виниашвили,
одна из прекраснейших актрис Грузии, и Тихон (фамилию
не помню), который играл в оркестре — труба-геликон. Он отсидел, она, кажется, тоже. Я хорошо
помню их большой абажур, открытое окно, ленивую
спящую кошку — и две их тени… Тинатин тихо
говорит, Тихон слушает, потом она что-то тихо говорит,
заняв три четверти окна, а слушает он… Я знаю
теперь, о чем они говорили, — о лагерях, кто где сидел,
что с ними сейчас… Одной из их знакомых могла
быть Тамара Петкевич.

Постепенно, вместе с Тамарой Владиславовной,
вы путешествуете по жизни… Дивный, красиво написанный,
редчайший поцелуй на берегу моря и конец
поцелуя… Мы видим тени очень интересных
людей, мужчин и женщин, и фантастическую ее преданность
персонажам из Одессы и Кишинева, и вечное
возвращение к ним… С какого-то момента она
и вы вместе с нею покидаете один мир и оказываетесь
в другом, иногда довольно пошлом — театральном,
зачуханном, миллион раз изображенном в кино
и литературе, но это мир Тамары Петкевич — мир
больших чувств, перепадов, полетов.

Петкевич безукоризненно описывает время. Там
туфельки, платья, речь, в которой узнается эпоха
(я уже не говорю о том, как написана драматургия
жизни). Книге явно не хватает фотографий. Когда-нибудь она будет издана лучше, чем сейчас. Этой
книге пойдет чуть желтоватая бумага, но рядом
с дивной прозой я пустил бы много-много любительских
фотографий. Они так правдивы. И тот, кто любит
фотографии, поймет, насколько они точны даже
по композиции (потому что с каких-то пор мы — веселые,
радостные — сами создавали композиции перед
объективом, и они так же прекрасны, как народные
четверостишия).

Те, кто отсидел, и среди них Тамара Петкевич,
были приговорены к невозможности жить в столицах…
Воздух этой книги опять навевает воспоминания
о том, что я знаю… Наш великий режиссер Васо
Кушиташвили, зачем-то вернувшийся из Парижа
в Грузию, работал в Кутаисском театре, но не имел
права жить в Кутаиси и жил на железнодорожной
станции Самтредия. А Евгений Лансере, сделавший
около двадцати спектаклей в Кутаиси? Я всегда
удивлялся, откуда я что-то знаю о сценографии (задники,
занавесы)? Меня учили в Кутаиси спектакли
Кушиташвили из Парижа и мирискуссника Лансере
(он сам рисовал декорации).

Я прожил с этой книгой месяц, я экономил, не позволял себе «обжираться», читал долго. Если вы
правда хотите заглянуть в поразительный, трагичный ХХ век во второй его половине, не спешите
и медленно, как читали когда-то, прочтите книгу
Петкевич. Ей очень идут теплые солнечные дни, какой-нибудь балкон и пятнистая тень…