К. Кизи. «Пролетая над гнездом кукушки» («Затмение»). Театр «Ленком» (Москва).
Режиссер Александр Морфов, художник Давид Боровский
В знаменитом фильме Милоша Формана
Макмерфи играл Джек Николсон. Голливудская
звезда, секс-символ эпохи 1980-х и воплощение циничного
пренебрежения общепринятыми нормами.
В спектакле Александра Морфова заключенного, перевернувшего
с ног на голову уклад захолустной американской
психушки, играет другая звезда — отечественного
кинематографа, театра «Ленком» и тусовочных
мероприятий — Александр Абдулов. Два
больших артиста играют, разумеется, разные истории:
Николсон — нигилистического бунтаря, парня
без руля и ветрил, несбыточную мечту добропорядочных
девушек в Штатах и во всем мире; Абдулов —
потрепанного, опасного в своей естественности,
но не менее притягательного подопечного сестры
Рэйчел. Макмерфи двадцать лет спустя. Роман Кена
Кизи в переводе Виктора Голышева в СССР вышел
как раз где-то в начале 1980-х.
Морфов сделал собственную сценическую версию
романа, в том числе обильно снабдив оригинал
(или вернув ему первозданный вид?) ненормативной
лексикой и переименовав в «Затмение». В спектакле
про затмение речь идет однажды:
во время финальной
вечеринки, которую закатывает
Макмерфи больным
перед своим предполагаемым
уходом. Уже изрядно
набравшись виски и отправив
Билли (Сергей Фролов)
развлекаться с проституткой
Кэнди (Анна Большова),
все садятся вокруг маленького
костерка, разожженного в тазу, кидают в огонь остатки
бортового журнала, где по приказанию сестры
Рэйчел больные стучали друг на друга, и ведут
неспешную беседу о смысле жизни и о том, в частности,
что смысл — это когда у человека наступает
затмение, то есть он позволяет себе все и превращается
в отвязного парня наподобие Макмерфи. Если
кто не помнит, это последний выход Макмерфи —
наутро ему сделают лоботомию, а еще спустя некоторое
время Вождь (Сергей Степанченко), покормив
с ложечки получеловека-полутруп, ласково придушит
его подушкой.
А. Леонов (Чезвик), А. Абдулов (Макмерфи). Фото В. Луповского
Как умудрился Морфов сделать спектакль, который
не то что не хочется, но и не стыдно сравнивать
с хитом Формана, — вопрос. Кто-то из критиков написал,
что в «Затмении» сохранен один лишь нарратив,
а вот антитоталитарный смысл романа утерян
безвозвратно. Так вот, большой поклон режиссеру
за чистый нарратив, за избавление нас от криков
души (ну, не считая ночного разговора у костра —
да как же без этого!) и стилистическую целостность
спектакля. В громадной, сияющей никелированными
вытяжными трубами и стеклянным «ресепшн»
палате (декорации Давида Боровского) все как будто
живут своей жизнью, без оглядки друг на друга,
самостоятельно и в то же время в цепкой связке.
У левого портала, в высоком сетчатом «лифте»
бегает, прыгает, как обезьяна, один из буйнопомешанных,
на которого охранники и санитары давно
махнули рукой, — это единственная, пожалуй, метафора,
которую позволил себе режиссер. За что тоже
спасибо — потому как ничто не мешало ему украсить
«Кукушку» спецэффектами, а из были сделать сказку.
Не украсил, поставил умный и честный спектакль.
А. Большова (Кэнди), С. Фролов (Билли). Фото В. Луповского
Вся битническая романтика, которую воспевал
в своем романе Кизи, здесь и сейчас, конечно, оказалась
не при деле. Максимум антибуржуазности,
который позволяет себе автор «Затмения», — это
внушить некоторое отвращение к нынешней коммерческой
медицине с ее сверкающими холлами,
мониторами слежения и холодными улыбками персонала.
Но куда больше здесь страха перед всемогущей
махиной, без трепета и мук совести переваривающей
остатки человеческого. Систему и искусственную мораль здесь воплощает Рэйчел (Анна
Якунина / Елена Шанина). Привлекательная ухоженная
блондинка с крашеным ртом и четко отработанной
привычкой переобувать туфли, придя на
работу, для закаленного в боях Макмерфи оказывается
опаснее любых санитаров. Это с ней он вступает
в неравный бой, с ее фрустрированной чувственностью
пытается играть себе на горе — и это она, непреклонная
садистка и, пользуясь лексикой «Затмения»,
сука, переживет здесь всех, и главврача, и Макмерфи.
Пусть в наложенной на шею шине, так и что — зато
халат новый (старый порвал Макмерфи в припадке
ярости). Анна Якунина ведет свою партию безупречно
чисто, с верной, почти материнской интонацией
втолковывая пациентам, из какого же дерьма
она их вытаскивает, а по ночам устраивая в своей
стекляшке маленький стрип-данс под старинный эстрадный
хит. На весь этот детский сад Макмерфи—
Абдулов взирает с нескрываемым удивлением, а потом
уж готов и сам принять участие в сеансе психотерапии,
поглумиться немного над благочестивой
Рэйчел. Собственно, этот поединок — здравого смысла
в лице Макмерфи и бессмысленного порядка в лице
Рэйчел — и является сюжетным стержнем. Морфов
сделал его столь увлекательным, а Абдулов сыграл
так убедительно и органично просто, что в финале —
привет большому кино с его детскими радостями! —
так бы и крикнул герою: «Беги, Макмерфи, беги!»
Сцена из спектакля. Фото В. Луповского
Первый раз Макмерфи—Абдулов приходит в помятой
куртке-бомбере, старых кроссовках и бейсболке.
Он лениво разваливается на стуле, пытается закурить
и просит спустить телевизор пониже, потому
что неудобно смотреть. Он вытряхивает содержимое
своего рюкзака, вместе с порножурналами
и женскими трусиками, и пытается быть хорошим
парнем. То есть собой. У него это всегда получалось,
даже в тюрьме, а здесь — не выходит. И, в общем, неважно,
чему именно пришлось подчиниться — суровым
ли больничным порядкам, сестре ли Рэйчел или
грубым санитарам. В конце концов, принудительное
лечение в психиатрических клиниках осталось где-то
в недалеком, но прошлом. Важно, что в настоящем —
другие монстры, новые системы, которые подвергают
человека лоботомии не хуже, если не лучше и незаметнее.
Вот поэтому животный восторг Макмерфи,
который он испытывает, вцепившись сестре в горло
и заставив ее дико орать, легко понять и трудно представить
наяву. Не те герои, да, собственно, и из своих,
довольно нормальных, «сокамерников» Макмерфи —
один герой. Ни умный Хардинг (Александр Сирин),
ни жалкий Билли не способны на поступок. Один сидит
добровольно, другой посажен в клинику матушкой
и, доведенный Рэйчел до припадка, кончает самоубийством.
Ну а молчаливый Вождь рванет отсюда
куда подальше, на родину, в прерии. Вот и думай после
этого — чего стоил подвиг Макмерфи. Сломанной
шеи сестры Рэйчел?
Май 2006 г.
Комментарии (0)