Е. Чижова. «Время женщин»
(сценическая версия Г. Тростянецкого,
Е. Чижовой).
БДТ им. Г. А. Товстоногова.
Режиссер Геннадий Тростянецкий,
художник Олег Головко
Может показаться, что, прибавив
к широкому, претендующему
на философичность названию
произведения Е. Чижовой
свой подзаголовок — «Ленинградская
история», — театр поскромничал,
попытался жанр локализовать,
ужать его: эпизод, мол, местный
случай… Но осведомленный
зритель игру понимает. Помнит, что полвека назад на
наших подмостках приключилась другая история —
тоже как бы местная, «Иркутская», бытовая и производственная,
но осмысленная А. Арбузовым очень
по-крупному, в масштабе чуть ли не античной трагедии,
переоборудованной в экспрессионистической
мастерской Брехта: за душевными метаниями героев,
направляя, остерегая или одобряя их, присматривал
Хор. Какому-нибудь любителю отечественной классики
припомнится еще и «История одного города», и тут
тоже будет резон. Ибо сатира Михаила Евграфовича
(пересмеивавшая «Историю государства Российского» Николая Михайловича) выводила грустный алгоритм
национального нашего бытия в целом — алгоритм,
печалящий, судя по всему, и авторов спектакля.
И тут не важно, какие пункты его берутся как нарицательные
— Глупов, Иркутск или Ленинград. История-то
для нас — обыкновенная. Трагедия и фарс в одном
флаконе.
Если говорить об источнике, там другое: проза
Е. Чижовой медлительная, стилизованно-сказовая —
примерно сказать, песнь души народной (темпоритмически
тяготеющая, скорее всего, к незабвенному
«инда взопрели озимые»). Сказовость эта и напевность
должны были, видимо, по авторскому намерению,
составить антитезу жесткости советского «железного
века».
Г. Тростянецкий постарался
вязкую вязь чижовского изложения
как-то «вотеатралить». Посадил
у левой кулисы старуху
в платке (Марина Адашевская),
рядом поставил крошечный макет,
изображающий избушку
и церквушку, — так сказать, «Русь
уходящая», ее знак, значок, недвусмысленная
эмблемка. Старуха
причитала, прощаясь с невидимой
нам дочкой (и с нами тоже —
более она не появлялась). Это был
пролог.
Дальше все сделалось большим и громким — металлоконструкции,
«огни и звоны», зычные хоревты в рабочих
комбинезонах… прямо-таки «Время, вперед!». Но
с обратным знаком — не энтузиазма, а такого, что ли,
брехтообразного сарказма: часть трудящихся, внезапно
обнаружив свое неорганическое, бутафорское происхождение,
механически вознеслась под колосники,
другая же осталась играть ту самую «ленинградскую
историю».
Историю о том, как деревенскую Тоню (Елена Шварева),
проглоченную городом, кем-то там соблазненную
и покинутую, с ребенком в животе, по-своему
обихаживают люди с завода и по-своему оберегают
люди из коммуналки, куда ей повезло заселиться.
Заводские — предженсовета Зоя Иванна (Диана
Шишляева), мастер Игнат Михалыч (Евгений Соляков),
простой рабочий паренек Николай Ручейников
(Иван Федорук) — предстали как бы осиянные
плакатным солнцем искусства социалистического.
А орнаментально-картиночные бабушки-соседки Евдокия,
Гликерия и Ариадна (Ирина Соколова, Екатерина Толубеева и Татьяна Бедова) окутаны были светом
еще более ретроспективным. Незакатным, что ли, светом национальной душевности, сливающимся
с мерцанием свечек церковных в момент, когда малютку
Сюзанну (восьмилетняя Алиса Комарецкая) окрещает
тайно приглашенный батюшка (тот же Е. Соляков),
многозначительно нарекая ее Софиею. Особенность
данной Софии та, что она не говорит, но все
слышит, а главное — понимает. Квартиренка (вернее,
ее тесная двустеночная метафора), увешанная и уставленная
милыми мелочами старушечьего быта и осененная
статуэткой ангела-столпника, перемещалась
по большой сцене на фурках и долженствовала изображать
своего рода ковчег спасения.
От чего, собственно, спасения? Конечно же, от невыносимой
пошлости бытия текущего — от повсеместной
женсоветской «зои иванны», коротко говоря.
Но и еще. Насельницы коммунальной обители
несут в себе память о прошлом, каждая о своем,
и оно выплескивается на сцену этюдными, почти что
хореографическими картинками печального содержания:
одну в
в Париж, у другой брата-офицера растерзали бойцы
революции, у третьей — всех родных перемолол
Все то время, что спектакль тянется, на сцене упорно
осуждается Век в целом и столь же настойчиво
утверждается Вечность, Вечная Душевность, Вечная
Мировая Душа — София. Она же Душа Народная, до
конца спектакля безмолвствующая, но в финале (после
окончания земных Тониных мук) вскричавшая
все-таки «мама!» девочкиным ротиком, в чем, вне
всякого сомнения, и заключался катарсис (по Аристотелю).
По смысловой своей крупности содеянное авторами
тянет не менее чем на Мистерию. Совокупляющуюся,
однако же, с весьма осязательным Буффом:
в частности, когда в юдоль «города над вольной Невой», омраченную проблемами жилищными, промтоварными
и продовольственными, нисходит чудесным
образом лично Н. С. Хрущев (блистательный Сергей
Лосев), дабы утешить страждущих и пообещать им
всем грядущее житие при коммунизме. Аминь.
«Ленинградская история», лукаво заявленная
в программке, с настойчивостью оборачивалась не
только не «ленинградской», но и не «историей» вовсе
(понимай ее хоть уменьшительно, хоть расширительно).
Прорывалась к чему-то совсем уже символическому
и метафизическому.
Прорываться-то прорывалась, но по дороге, в течение
четырех часов, непрерывно увязала в фабульных
подробностях прозаического первоисточника —
люди, вещи, справки, кому-то что-то купить, продать,
достать, с кем-то договориться… Детали, детальки,
деталечки, в которых известно, кто кроется. Так
ли уж стоило вступать в изнурительное состязание
с этим родоначальником хаоса? И для чего? Ведь не
для того же только, чтобы с удовольствием лягнуть
(в который-то там раз) давно почившую в бозе Сов.
власть?
Апрель 2012 г.
Комментарии (0)