«Черный тополь» (по роману А. Черкасова
и П. Москвитиной).
Минусинский драматический
театр.
Режиссер Алексей Песегов,
художник Александр Кузнецов

Давно хотелось побывать в Минусинске, с тех
пор, как на «Золотых масках» увидела «Чайку»,
«Циников», а на «Реальном театре» — «Наваждение
Катерины». Но мечта казалась несбыточной. Ну как
туда поедешь? Ведь не в отпуск же.
Правда, можно и в ссылку (сослали
же когда-то Ильича в Шушенское,
которое оказалось совсем недалеко,
в полусотне километров), но
тоже не хотелось бы. Но, как говорил
когда-то учитель нашей жизни
Станислав Ежи Лец, «сбылись самые
смелые мечты. Пришло время
для несмелых».

Так случилось, что на исходе
прошлой зимы мы с Олегом
Лоевским двадцать дней ездили по
Красноярскому краю. Он рыскал по
стране в поисках спектаклей для фестиваля «Малые
города России», а я экспертировала от регионального
отдела СТД театры Красноярского края. Вот и случилась
долгожданная поездка в Минусинск. Это часов
около семи от Красноярска на «газели», через хакасские
степи с древними капищами, через леса, мелькающие
где-то далеко от дороги, через какие-то печальные
поселения, которые явно портят вечный
пейзаж.

В Минусинске произвели впечатление памятник
партизану Щетинкину, прекрасные старинные здания
в центре города, музей, вокруг которого мы ходили,
щелкая зубами от любознательности, но попасть
не смогли по причине выходного дня, и поездка
в Шушенское, где мы еще раз убедились в мягкотелости
царского режима, при котором ссылали
в такие благословенные места. Там все
чудесно: и речка подо льдом блестит,
и управа, какой сейчас не
сыщешь по предусмотренному
для посетителей комфорту,
и винная лавка, устроенная
на благородных началах всеобщей
пользы, и помидоры там растут с голову младенца,
и даже арбузы вызревают на сибирском солнышке.
Да что там, если бы к Ильичу жена с тещей
не приехали и всю ссылку ему не испортили, он бы
там наверняка и прижился. И может быть, вся история
пошла бы по-другому. А они, наверное, все время
его под бок толкали: «В Москву, в Москву». Или
в Петербург (памятуя о том, что пишу для петербургского
журнала).

Но, конечно, главным событием стал «Черный тополь» по роману А. Черкасова, инсценировку которого
сделал сам Алексей Песегов. (Кстати, если бы
Ильич под Минусинском прижился, то и «Черный
тополь» вряд ли был бы написан. Вот как все в жизни
взаимосвязано!) Нынешние поколения этого писателя
уже не знают, как, впрочем, не знают и других
советских писателей, гораздо более талантливых.
Но Черкасов — это писатель, так сказать, местный,
хорошо знавший Минусинск и жизнь вокруг него.
И его романы посвящены сибирской деревне («Конь
рыжий», «Хмель», «Черный тополь» составляют трилогию),
и все они были в разные годы поставлены
в Минусинском театре.

Г. Архипенкова (Авдотья), А. Израэльсон (Ухосдвигов).
Фото Е. Меденникова

Оставляю за скобками художественное качество
литературного текста. А вот текст театральный
производит сильное впечатление. Хотелось бы сказать,
что так уже не ставят, не играют, да и не смотрят.
Но, оказывается, и ставят, и играют, и смотрят.

Спектакль идет в два вечера, по три с половиной часа,
с двумя антрактами каждый. Первый раз я смотрела
его в Минусинске, где зрители напряженно и ревностно
следили за действием. Второй раз я видела его
через месяц в Красноярске. Там зрители воспринимали
его более отстраненно, но так же внимательно.
Третий раз довелось увидеть его в Лысьве, на фестивале
«Малые города России», где он прошел хуже по
разным техническим причинам. Но все равно стал
лауреатом и поедет в Москву.

В Лысьве впервые прозвучала мысль, что это тот
же сериал, только в театре. Я как-то не привыкла
сравнивать театр с телевидением. Да и сериалы никогда
не смотрю. Поэтому у меня ассоциации другие.
Эта настоящая народная эпопея с огромным количеством
действующих лиц (я насчитала тридцать пять
героев в первой части и тридцать во второй), а еще
есть сплавщики, милиционеры, бабы, малые дети.
И детей ко второму вечеру становилось все больше
и больше, потому что бабы рожали их, вопреки тяжелым
историческим обстоятельствам.

В первый раз я лихорадочно пыталась запомнить,
кто кому кем приходится. А к третьему-то просмотру…
Да они мне просто родными стали. И как же
это можно было их перепутать? И я с живостью объясняла
остальным членам жюри все запутанные родственные
отношения, тяжело переживая непростые
судьбы. Ведь когда о родных идет речь, это совсем не
так, как с малознакомыми тебе героями.

А. Лопатин (Демид), Н. Котельникова (Агния).
Фото Е. Меденникова

Опять же что-то происходило и с категорией
времени. В первый раз мне показалось, что действие
охватывает чуть ли не весь период советского
государства. Что вообще я уже месяц сижу
в зале. (Действие происходит в вымышленной деревне
Белая Елань под Минусинском, почти все время
в одном месте.) Но поскольку герои сначала росли,
потом постепенно влюблялись кто в кого, беременели,
рожали, уходили на войну, сопротивлялись
коллективизации, да еще надо было разобраться
в ответвлениях родовых кланов, казалось, что
время разворачивалось медленно. Понятно было,
что гражданская только что отгремела, медленно
подползли к тридцать седьмому году, а потом война.
А потом опять сталинские репрессии, а потом
и смерть «отца народов», а тут уже и социализм почти
построенный подоспел. И все это в течение двух
вечеров!

При последующих просмотрах время немного
ускорилось. Я имею в виду время не физическое. Как
было семь часов чистого сценического времени, так
и осталось. А восприниматься все стало по-другому.
В этом спектакле ты медленно погружаешься в историческую
воронку. Тебя засасывают чужие драмы,
перипетии чужих судеб, и ты невольно становишься
соучастником событий. Кому-то горячо сострадаешь,
кого-то ненавидишь, кого-то пытаешься понять.
А чьей-то смерти прямо жаждешь с нехристианским
злорадством. Наверное, это и есть эффект сериала.

Сцена из спектакля.
Фото Е. Меденникова

С. Быков (Филимон).
Фото Е. Меденникова

Алексей Песегов назвал свое эпическое полотно
«Сказания о людях тайги». Эпическая категория
иногда преодолевается (а иногда и нет) с помощью
размеренно, нейтрально звучащего голоса (Николай
Кекконен), который делит действие на какие-то отрезки
времени, определяет тех, чьи жизни сейчас будут
выхвачены лучом театрального внимания, отсекает
остальных, чтобы потом, может быть, к ним
вернуться, иногда комментирует события. Но никогда
ты не чувствуешь, на чьей стороне симпатии этого
безликого голоса. Безликого в самом прямом смысле,
его лица ты не увидишь и не представишь. Это тот
случай, когда театр, кажется, не стоит ни на чьей стороне,
а просто показывает жизнь как она есть.

Пространство этого спектакля решено Александром
Кузнецовым как единая конструкция с разными
по уровню площадками.
Ничего она не объясняет
и не изображает. Но когда
на сцене много угрюмого
выстаренного дерева,
то и возникает образ
сибирской деревни, с глухими
стенами, деревянными
мостками, угрожающе
вздымающимися
площадками, когда идет
сплав леса, укромными
уголками деревенских
изб. Художник по костюмам
Светлана Ламанова
подробно и тщательно
одела всех героев, особенно
героинь, и по костюмам
можно тоже проследить,
как менялась
жизнь. Можно бы и придраться
к колготкам вместо
хлопчатобумажных
чулок или к аккуратным
обуткам (раз уж заданы
такие условия, то хочется
полной правды)…

Самое главное в этом
спектакле — отсутствие
режиссерского пристрастия
по отношению к героям.
Песегов никого
не развенчивает, никого
не осуждает, но
и не всем сочувствует.
Несколько семей показаны
во всех подробностях
жизни рода. В центре
две главные героини,
две красавицы: Агния
в исполнении Натальи
Котельниковой и Авдотья — Галина Архипенкова.
Актрисам приходится играть более чем тридцатилетний
период жизни, как и всем остальным. Но на
них внимание сосредоточено постоянно. И попробуй
сыграй незаметное женское старение.

Агния — мятущаяся, себя не понимающая, не осознающая,
кого же она любит, страдающая от непомерной
женской гордости. Она проходит через невеселое
замужество, великую любовь, ревность, неприязнь
окружающих, зависть к ней, оказавшейся
после войны при двух живых мужиках. И молодой
актрисе поразительно удается эта истерзанная собственной
своевольностью душа, так и не приходящая
к ладу и миру.

Галина Архипенкова играет женщину, про которых
раньше говорили: злодейка, роковуха.
Наследница миллионов, которая этих миллионов
в глаза не видела, затаившаяся в своей ненависти
к Советам, отчаянно бьющаяся за выживание, выкручивающаяся
в любых ситуациях, приносящая
горе всем, кто с ней соприкоснется. Чем больше пакостей
она делает, тем больше жалеешь ее, живущую
не в своем времени.

Во второй вечер явственно видно, как постарела ее
героиня, как ее иссушил и выжег страх. Как актрисе
это удается — не понимаю. Но гибель ее героини я до
сих пор воспринимаю как личную утрату. В спектакле
много сцен, проходящих на первом плане, где герои
остаются наедине с собой, много дуэтных сцен,
построенных кинематографически. И когда Авдотья
Головёшиха исступленно смотрит в темную воду
и блики ходят по ее лицу, это довольно жутко.

Ее дочь Анисью играет Елена Деменкова — сначала
девочку-подростка, потом девушку, потом молодую
женщину, попавшую в лагерь, да еще вернувшуюся
оттуда с сыном. Вот эти три героини и заставляют
жизнь клубиться вокруг них. За ними прежде
всего и следишь, потому что они и есть основа жизни,
это они сводят с ума мужчин, обманывают одних
и любят других, ждут их верно и преданно. А те
возвращаются не к ним, и все снова запутывается.

Молодым артистам, играющим главных героев,
Демида Боровикова (Артем Лопатин) и Степана
Вавилова (Анатолий Кузьмин), эта временная возрастная
перспектива удается гораздо меньше. Их
герои проходят через множество испытаний — война,
плен и лагерь у Демида, война, звание Героя
Советского Союза и военная карьера у Степана, а тут
еще эти бабы, которых сам черт не разберет. Словом,
у молодых артистов мужеского пола явно не хватает
инстинктивного опыта, который откуда-то берется
у актрис. Причем вот что интересно: в жизни эти актрисы
— миловидные, но вполне нормальные женщины.
А на сцене — от обеих просто глаз не оторвать.
Агния — высокая, статная, освещенная, не побоюсь
этого слова, внутренним светом. А Авдотья — роковая,
с сухим пламенем в глазах. Это что означает?
Талант!

Сцена из спектакля.
Фото Е. Меденникова

Артисты старшего возраста, которые играют хитрющих
сибирских мужиков, оказываются в более
выгодном положении. Очень колоритен рыжий, толстомордый
(это я про героя) Филимон Боровиков
в исполнении Сергея Быкова, который и говорок-то себе сочинил такой, что не сразу разберешь. Егор
Вавилов — тяжелый медлительный старообрядец: не
поймешь, что у него на уме, но явно ничего хорошего.
Его играл заслуженный артист России Александр
Зыков. Замечательной была сцена, где он с женой
встречает сына, вернувшегося с войны. Старик стоит
в тесном кителе, оставшемся от первой мировой,
с солдатскими орденами на груди и торжественно
смотрит вдаль. Переживает великую минуту своей
жизни. (В Красноярске артист поскользнулся
и упал, ударившись об угол конструкции. На секунду
его перекрыли, подняли, и он продолжал играть.
Уже в Лысьве на фестивале я узнала, что Зыков недавно
умер. «Не от того ли удара?» — спросила я. Но
нет, он уже в Красноярске играл будучи безнадежно
больным.)

В спектакле замечательно показана так называемая
народная жизнь. Этих эпизодов немного,
но они придают действию емкий и ироничный
смысл. После войны и лагеря возвращается Демид
Боровиков. Собирается деревенская вечеринка —
все приходят с бедным угощением — вспыхивает
свирепая драка — все до полусмерти мутузят друг
друга. Она заканчивается так же неожиданно, как
началась. Тяжело дыша и отводя глаза друг от друга,
все снова поднимают стаканы с мутным самогоном.

Во второй части спектакля юмора побольше.
Видимо, после смерти вождя жить все-таки стало
веселее. Тем более что по содержанию романа в деревню
начал возвращаться после войны, тюрем и лагерей
всякий народ и появилось ощущение, что эта
намертво застывшая, затаившаяся жизнь встрепенулась.
В Белую Елань приезжает возлюбленная
Степана Вавилова, спрятавшая его, раненого, на своем
хуторе, украинская дивчина Миля Шумейко. Ну,
понятно, с сыном, и понятно, от Степана.

Во второй части вообще сыновья и дочери появляются
постоянно, то их из лагеря привозят, то
с войны. Степан естественно вводит дивчину в свою
угрюмую старообрядческую семью. Ольга Смехова
играет «Шумейку» в традициях народной комедии
пятидесятых — с хохляцким выговором, в украинской
вышитой блузке, с уложенными косами, напоминающими
не хочу сказать кого. Играет обаятельно,
репризно, и хлопчик Леша (сын Мили
и Степана — Юра Химченко) сценической маме не
уступает. Вообще-то дети в спектаклях — это обычно
ужасно. Ими положено умиляться, но их, видимо,
специально учат говорить такими фальшивыми голосами,
что просто мороз по коже. А здесь все дети
похожи на детей, ну, может, слишком обученных, на
сцену со своими и чужими родителями выходят, как
к себе домой. Значит, будущее театра обеспечено, что
уже радует.

Все же вторая часть несколько уступает первой
по разработанности ролей, по драматизму. Кажется,
что уже и сам Песегов приустал от всего этого скопления
народа и решил немного повеселить зрителей.
Во второй вечер уже и смиряешься с постоянно
звучащим духовным стихом «Век» в исполнении
Пелагеи (который в первый вечер можно и возненавидеть).
Начинаешь уже ждать и периодически возникающей
странной фигуры: где-то на заднем плане
вертится, шатается, «выкобенивается», так что того
гляди свалится куда-нибудь в яму, герой по кличке
Куражливый (Роман Пылаев). Этого Куражливого
то хочется спасти от алкоголизма, то руки-ноги ему
повыдирать за пьяный кураж в течение двух вечеров.
Песегов выпускает его на сцену в самых неожиданных
местах, так что становится понятно: это «ходячий
архетип». Но, может быть, Песегов не думает
про архетипы и Куражливый — этакий символ нашей
национальной болезни.

В результате этих коллективных усилий сцены
и зала возникает образ людей тайги, которые жили
сами по себе, по своим законам, довольно жестоким,
не очень-то приноравливаясь к советской власти,
когда могли — воровали, когда опасно было, таились.
Никому не верили, а кто верил, как Мамонт Головня
(Олег Рябенко), тот в красных штанах и проходил
всю жизнь. Никого особенно не боялись, потому
что вот она, тайга, — рядом. Мечтали они только об
одном — чтобы им жить не мешали. Но им мешали
всегда, и надо было как-то изворачиваться. Любили,
рожали, воевали, работали. Всё вроде бы как везде,
но по характерам видно, что замес в Сибири был могучий,
что сибиряков голыми руками не взять. И то
сказать, крепостного права Сибирь не знала.

Это и сейчас чувствуется. На реплику Мамонта
Головни, пламенного коммуниста, который сказал
что-то типа «А я верю…», в минусинском зале раздался
спокойный мужской голос: «А зря!» Так что
сказание о людях тайги я бы посоветовала смотреть
всем представителям власти как урок истории. Не
лезьте к людям. Они все равно сильнее любой власти.
Они ее объедут, обойдут, объегорят, обхитрят
и всем фигу покажут. И будут правы.
Потому что государства приходят и уходят,
а народ
остается.

Октябрь 2008 г.