П. Пряжко. «Я свободен». театр post.
Режиссер Дмитрий Волкострелов
В апреле Дмитрий Волкострелов собрал зрителей
в арт-центре на Белинского, 6, в комнате, приспособленной
для кинопоказов. По всем правилам современного
искусства, которое условилось быть элитарным,
— в основном все зрители — «свои». На экран
выведен чистый голубой дисплей ноутбука. В левом
верхнем углу имеется папка, с наивной лихостью названная
«Я свободен». По-хорошему тут можно было
бы и разойтись.
Но это пролог. А условия театральной игры — мы
вне форматных театральных стен. Актер у нас один,
да и тот — режиссер. И не на сцене, а перед проектором,
с персональным ноутбуком, неясным намерением
и пачкой сигарет.
Мягким жестом Волкострелов просит тишины и открывает
папку. В ней несколько мб фотографий. Их
режиссер сначала прокручивает — глядите сколько.
А дальше жмет — «показать слайдшоу».
Так пьеса Павла Пряжко буквально осуществилась
— в виде фототекста — режиссером Д. Волкостреловым
и стала спектаклем «Я свободен». Именно
спектаклем, потому что фототекст — хоть и самая
приметная его часть, но не единственная. Перед нами
стоит человек и показывает фотографии, сделанные
не им, а персонажами пьесы. Изредка он перемежает
просмотр репликами — опять же не своего сочинения.
Кроме того, наличия собственной внутренней жизни,
не имеющей отношения к персонажам пьесы, этот человек не скрывает: стоит, устает стоять, вжимает голову в плечи, закуривает. Значит, перед нами — актер
в роли. Просто отношения с ролью у него особые: он ее
не проживает, не сливается с нею, а отстраненно комментирует. И по совместительству является режиссером — автором этого спектакля.
В фотошоу вшиты три истории. В каждой из них —
свой рассказчик, спрятанный за объективом фотокамеры. Она становится его глазами, а содержание кадра
— содержимым его сознания. Три истории (как
и три героя) переходят друг в друга незаметно: просто
меняется окружающая среда, преобладающий в ряду
кадров пейзаж. И возникает универсальный обезличенный
герой. Некто. Один из. Неважно какой.
Сцены из спектакля «Я свободен».
Фото А. Петровой, П. Пряжко
Все снимки сделаны по ходу перемещения героя
в пространстве. Первая фотолента — путешествие на
автобусе, вторая — прогулка в парке, третья — на детской
площадке. Но это не репортажи, тут главное —
плыть по течению, а не фиксировать, не дай бог, потенциально
возможные события или наблюдения. Да такой
герой ни о чем судить и не в состоянии.
В состоянии сам Волкострелов — но он намеренно
избегает всякой оценки. Затем и понадобился фоторяд
— для объективации изложения.
Подробная дорога из окна автобуса — с лужами, хилыми
деревянными домишками. В стекле отражается
белая вязаная девичья шапка — как свернувшийся
в комок зверек. Номер в унылой гостинице, наследство
советского прошлого: полированный стол, стул. Убывающий
с каждым кадром бутерброд. Меняется картинка,
но неизменно другое — в кадре нет ни сюжета,
ни людей (только изредка возникают девичьи ноги
в полосатых носках, силуэты в парке и детские пухлые
шаровары — исключительно как детали природного
ландшафта). Да, жизнь небогата. Или?.. Вот фотограф
подходит к окну и, надо полагать, стоит там прилично.
Шоссе. Машины, машины, машины. И тут зритель, как
компьютер, начинает зависать. Течением фотожизни
он повергается почти что в медитацию. Лента смотрится,
как спектакль кабуки без перевода.
Театральный человек, однако, Дмитрий Волкострелов!
В его спектакле даже есть подсадное лицо. По
окончании первого получаса, когда к некоторым зрителям
приходит законная усталость от монотонного
действа, из первого ряда встает парень. У него — замечательный
апарт и антре наоборот: «Прикольно, да,
конечно, тут. Но чё-то затянуто», — в голос говорит
зритель и покидает зал.
А перед оставшимися — лодки, лодки, лодки. Деревья,
деревья, деревья. Качели, качели, качели. Движение
между кадрами стремится к нулю. И вдруг —
то снижение, то рывок вверх. Пример номер раз: на
фото мокрая дорога городского парка. Волкострелов
рапортует: «Радостная встреча». Зритель ждет и слышит
дальше: «Она оказалась сукой». А в кадре бросаются
друг к дружке две черные нечесаные собаки.
И — перебой второго вида: открытый горизонт, а над
грязным осенним промозглым пляжем — вдруг — гипнотизирующий
шар огромного солнца. И между этими
двумя полюсами — между спаривающимися щенками
и закатом, между тошнотворными тюлевыми занавесками
в гостинице и каплями дождя на стекле (капля
раз, капля два — остановки на мелочах, которые и есть
жизнь) — балансирует за монтажным столом режиссер.
И, в общем, удерживает равновесие.
Но белого письма, как давно показал опыт Камю, не
бывает. Монтаж и отбор того, что попадает в кадр, —
принципиальны. И получается, что существование,
по Волкострелову, — это череда мгновений, вспышек
остро прочувствованного бытия. Все люди, ненароком
попадающие в кадр, даются со спины или через плечо.
Даются глазами человека, который всем и всему — посторонний.
Но не только он, мы все, конечно, мы все.
И жизнь наша предстает как одно затянувшееся путешествие
без цели, без вектора — только одинокие км
пути на карте земли. И потому, говорит мне режиссер,
ты можешь быть абсолютно свободен. Или тотально
не, додумываю я, что, разумеется, односмысленно.
Ведь у зрителя — своя память тела и мысли, и никто
тебя не просит ее вырубать на входе вместе с мобильным
телефоном. И перед нами — та самая blue
room, о которой когда-то пела группа U-2, голубой
экран ноутбука, где все — твое, твои вопросы и ответы
(если тебе это все вообще надо). Такой прием — totally
inside — запускает в зрителе детскую память, память
ощущений еще чистого и неизменно инакого сознания.
Д. Волкострелов в спектакле «Я свободен».
Фото А. Петровой
Волкострелов выступает отстраненно и действует
формальным приемом: он работает ритмом. Ничто,
казалось бы, не предвещало, но в какой-то момент зал
вдруг рванул вперед, а потом опять рассредоточился-расплылся
в отдельных зрителей. Дышит в ритме, заведенном режиссером.
При этом, когда режиссерским приемом мне говорят:
я изображаю ничто, — я вижу глубоко личное, лирическое
высказывание. Когда настаивают, что выступают
безоценочно, — я вижу тоску по мысли, по человеку.
Или это моя тоска? Может быть, и моя. И, скорее
всего, я в данном случае как раз правильный зритель —
глупый, легко провоцируемый.
Пьеса, написанная про поколение людей coca cola
light, — и провокационный режиссерский манифест.
Кто и от чего намерен освобождаться (или уже свободен),
конечно, предполагаешь с самого начала. Скорее
всего — все и от всего. Своих персонажей Пряжко
заранее освободил от всякого давления мысли. А режиссер,
изображая их жизнь подробно и не без удовольствия
(это сродни художнической влюбленности
Ги де Мопассана в пошлость жизни, которую он самозабвенно
клеймил), одновременно освобождает себя
от любой оценки, от авторства, обрывает связи со своим
спектаклем и, видимо, хотел бы оторваться от театра
вообще. И оторвать зрителей. Техниками, схожими
с медитативными, режиссер выключает нас из времени
реальной жизни, и мы незаметно погружаемся
в такое состояние, которое имеет отношение к свободе.
Если не будешь ввязываться в жизнь, будешь свободен:
это тоже позиция, и она понятна и уважительна.
Но верно и то, что человек созерцающий свободен
так же, как и человек творящий.
Апрель 2012 г.
Комментарии (0)