«Гроза». Моноспектакль в одном действии
по мотивам пьесы А. Островского.
Государственный театр кукол Республики Карелия
(Петрозаводск).
Режиссер Наталья Пахомова,
художник Елисей Шепелёв
Эта «Гроза» начинается с грозы. И, как у Островского,
с песни. Отгремел гром, отсверкали молнии,
слышен шум дождя. И женский голос:
Как залезло красно солнце за темный лесочек.
Аллилуйя, аллилуйя, слава табе, Боже!
А я грешный, грешный человечек,
Спатеньки ложился, Богу не молился…
Аллилуйя, аллилуйя, слава табе, Боже!..
На полутемной сцене две стены, уходящие вглубь,
к проему. Они набраны из черных квадратов внахлест
— ощущение текстуры обгорелого дерева. Даже будто запах гари, и дым стелется,
как над пожарищем, прибитым дождем.
Слева странное сооружение — видимо,
громоотвод, все-таки сконструированный
Кулигиным. Под ним пытается спрятаться
от грозы женщина, закутанная в платок.
Черные круги под глазами, а в глазах не страх — тоска. Шевелятся губы: «Как помрем
мы, грешные люди… Аллилуйя, аллилуйя, слава
табе, Боже…». Марфа Игнатьевна Кабанова.
«Еще далеко гроза-то, а боязно… Как не бояться!
Всякий должен бояться. Не то страшно, что тебя
убьет, а то, что смерть тебя вдруг застанет со всеми
грехами… А я как подумаю, что вот вдруг явлюсь
перед Богом такая…» — первые слова этого спектакля.
В пьесе произносит их Катерина, здесь они отданы
Марфе Игнатьевне, как, впрочем, и все остальные
монологи и диалоги «Грозы». («О, ужас!» — восклицает
искушенный островсковед и бежит из зала…
а жаль.) Сценический вариант текста, созданный режиссером
Натальей Пахомовой, словно сплетен, вывязан,
вылеплен, сделан с любовью, тактом и пониманием
Островского (единственный не островский
текст — духовный стих, который поется в начале
спектакля, — совершенно в этой «Грозе» уместен).
Реплики Катерины или, скажем, Кулигина звучат
из уст Марфы Игнатьевны, да не просто звучат, а зачастую присвоены ею, и это не вызывает сопротивления,
так как оправдано режиссерским замыслом,
а для меня еще, что греха таить, давним и страстным
интересом к этой героине пьесы. Думаю, что подобный
интерес двигал всеми, кто работал над спектаклем:
режиссером, художником, композиторами
Ольгой Гайдамак и Александром Леоновым и, конечно,
исполнительницей роли Кабановой Любовью Бирюковой.
…Откуда-то из поднебесья звучат детские голоса:
— Тут когда-нибудь расписано было. И теперь еще
местами означает…
— Само собой, что расписано. Теперь все впусте
оставлено, развалилось, заросло. После пожару так
и не поправляли. Да и пожару-то этого почти никто
не помнит, этому лет сорок будет.
— Что это тут нарисовано? Довольно затруднительно
это понимать.
— Это геенна огненная…
Пространство, созданное художником Елисеем
Шепелёвым, — это и заборы высокие, за которыми
льются невидимые и неслышимые слезы, и дом рухнувший,
сгоревший, и храм разрушенный, и геенна
огненная, и душа сожженная. Слово «душа» — одно
из наиболее часто звучащих в пьесе. Вон даже и Дикой
про нее: «Нежто ты мою душу можешь знать!»
Кто знает, что происходит с ней, когда «все впусте
оставлено, развалилось»?
Мечется, заслышав детские голоса, Марфа Игнатьевна,
кричит, бьется о стены. Словно дрожь пробегает
по ним, сочится сквозь щели свет, пространство
вокруг живое, оно мучит ее — заставляет вспоминать,
оно пытается спасти — заставляет вспоминать.
С грохотом падает сверху сундук, проламывая сцену
(зияющее отверстие — омут, колодец, могила?). «Деточек
у меня нет… были, а теперь нет, были, а теперь
нет…». О том, что было, а теперь нет, и вспоминает
Марфа Игнатьевна. Из сундука достает она такие
мирные, такие домашние предметы: клубок белой
пряжи, спицы, тесто, завернутое в тряпицу…
Как сплетен, вывязан, вылеплен текст вербальный,
так плетется, вяжется, лепится текст сценический:
спицы в белом клубке, белое полотнище (фата, платье,
крылья, сноп света) — невесомая, словно парящая
птица, Катя… Ком теста, под руками маменьки
постепенно приобретающий очертания человека, —
толстогубый, пучеглазый, расползающийся, расплывающийся
Тиша. Деточки… Как привычно держат
спицы материнские руки, как ловко раскатывают тесто
да лепят нелепого сыночка, как нежно укачивают
дитя: «Хоть бы то помнили, сколько матери болезней
от детей переносят. Ведь от любви родители
и строги-то к вам бывают, от любви вас и бранят-то,
все думают добру научить…». Нить-пуповина оплетает
сцену — не разорвать. Да уж больно похоже на
паутину — не вырваться. Да и сама Марфа Игнатьевна
в паутине этой запуталась.
Л. Бирюкова (Марфа Игнатьевна Кабанова).
Фото Ю. Утышевой
Тихо переговариваются вдали детские
голоса:
— …Вы все боитесь взглянуть-то на
небо, дрожь вас берет.
— А я точно знаю: либо убьет кого,
либо дом сгорит…
Загубила, загубила деточек маменька.
И главная ее боль — Катя. Не случайно
дите в ее руках — белый клубок,
завернутый в платок. И все норовит
этот клубок из рук выпасть, укатиться.
По сути, длится, не прекращается
в этом спектакле диалог Марфы Игнатьевны
с Катериной. Она привела
в дом жену Тихону, сама выбирала.
Вольно или невольно, но выбрала
именно такую — с характером. Понимала,
что Тиша-то слабый, безвольный,
на кого его оставить? Купеческая вдова
Кабанова одна дом, да дело, да детей
поднимала. А в молодости-то наверняка
красивая да горячая была, так естественно
услышать от нее: «Такая уж
я зародилась… Я еще шести лет была,
не больше, так что сделала! Обидели
меня чем-то дома… я выбежала на
Волгу, села в лодку да и отпихнула ее от
берега…» или «…не удержат меня никакой
силой!». Монолог «Отчего люди
не летают?» актриса выпевает тонким
девичьим голосом (тут-то и вспоминаешь,
что театр кукольный), и мне кажется,
что это неточное решение: нет
нужды интонационно «показывать»
Катерину, рассказ о ее жизни в родительском
доме сделан иначе — будто
и о своем детстве вспоминает Марфа
Игнатьевна, и это совершенно в логике
общего замысла. Она понимает Катерину,
боится за нее, материнским
нутром беду чует (вот и первая реплика
Катерины в пьесе: «Для меня, маменька,
все одно, что родная мать, что
ты…»). Да передавила, пережала. Как
в сундуке заперла. Сама же и произносит
это слово — загубила.
И вот — «Будь что будет, а я Бориса
увижу!» Бумажный зонтик, расписанный
цветами. (Отозвалась реплика
пьесы: «А его, подлеца, в Тяхту, к китайцам»?) Изящный, необычный. Особенно
рядом с рыхлым куском теста.
Борис. Да только до первой грозы: порывы
ветра, ливень — и рвется, сползает
бумага со спиц зонтика. Не укроет,
не защитит.
Сползают рваные нитки с клубка, падают — и вот
в руках Марфы Игнатьевны клубок красный да белое изодранное полотно. Черное выжженное пространство, сыплется из обгоревших стен песок. «Уж
и время-то стало в умаление приходить», утекает
сквозь пальцы… И душа как пустыня. «Были у меня
деточки, а теперь нет…» Было все, а теперь нет. «Все
в огне гореть будете неугасимом. Все в смоле буде
те кипеть неутолимой!» — вот он, персональный ад
Марфы Игнатьевны Кабановой, геенна огненная
«Это я Катю погубила. Сына своего извела…» — медленно, как во сне, избавляется она от одежды, остается в белой рубахе. Стены оживают, словно подталкивают… Вот она качнулась на краю — омута? могилы?.. Гаснет свет. И вновь оживает пространство
и вновь звучат детские голоса, и нет избавления. «Измучилась
я! Ничего мне не надо, ничего мне не мило,
и свет божий не мил!» Когда рухнут доски в глубине
и черную сцену зальет свет, Марфа Игнатьевна
омоет лицо водой и пойдет к открывшемуся проему.
И замрет рядом с ним. Ее греха не избыть, не замолить…
Спектакль этот непростой, и, хотя сюжет «Грозы» сохранен практически полностью, водить на
него культпоходы, чтобы познакомить с содержанием
«произведения из школьной программы», вряд
ли стоит. Надеюсь, это понимают в театре. Мне детский
зал мешал, а уж о том, как сложно актрисе, которая
полтора часа замечательно работает на сцене,
и говорить не приходится. Наталья Пахомова, выпуская
спектакль, впервые в Петрозаводске объявила
открытые репетиции. Это наверняка осложнило
жизнь и режиссеру, и исполнительнице, но Пахомова
прекрасно понимает, что зрителя нужно воспитывать,
развивать, «приручать». Поэтому у «Грозы» появились верные поклонники, видевшие ее не
один раз.
Есть ли вопросы к этому спектаклю? Есть конечно.
Он выпущен в конце прошлого сезона, но пока живет
в статусе премьерного, так как идет нечасто. Совершенно
очевидно, что он будет набирать силу. Почему
очевидно? Потому что главный режиссер Петрозаводского
театра кукол любит ставить и решать
вместе с труппой задачи сложные, работать с материалом
незаигранным (кроме «Грозы» я видела премьеру
«Коза Злата» по И. Б. Зингеру, но это предмет
отдельного разговора), в общем — предпочитает
«брать тяжелый вес». Что в кукольном театре случается
не так уж часто.
Апрель 2012 г.
Комментарии (0)