«Иванов» в версии Тома Стоппарда
в лондонском Donmar Warehouse

В Лондоне снова ставят Чехова. Что, несмотря на
бесспорную популярность Чехова на Западе и тайное
уважение англичан к глубинам русской души,
происходит не так уж часто. Из недавних постановок
русской драматургии можно назвать «Чайку»
в Королевском Шекспировском театре и «Мещан»
Горького в Королевском Национальном, но и с их
появления минуло около года. Если ставят, новой
интерпретацией не ограничиваются — залог успеха
видится в синтезе своей, английской идеи и русского
текста, причем вольность результата только
приветствуется. Так, в 2005 году в Королевском
Национальном театре с успехом прошла современная
версия гоголевского «Ревизора» — «Инспектор
ООН» в обработке Дэвида Фарра, в которой все шутки
были адаптированы согласно реальности, близкой
англичанам. Появлению Городничего предшествовала
видеонарезка — штурм Белого дома и флаг
с серпом и молотом, а вместо «брата Пушкина»
в спектакле звучало имя Гарольда Пинтера.

Постановка чеховского «Иванова» театром
Donmar Warehouse — не исключение. Так, по крайней
мере, кажется на первый взгляд. Афиши подчеркивают,
что Чехов преподан в «невероятно смешной»
версии Тома Стоппарда. Однако от Стоппарда можно
ожидать серьезного отношения к делу без неуместной
игры с текстом — у него богатая история отношений
с русской литературой, от собственной версии
«Чайки» до «Берега Утопии». Пьеса открыла сезон
в лондонском Вест Энде. В английском понимании
любой театральный поиск должен иметь успех
у публики — и здесь зрителю предложена беспроигрышная
комбинация. Текст — Чехова (причем выбрана
пьеса, мало известная английскому зрителю),
интерпретация Тома Стоппарда, уже давно ставшего
в Британии классиком, режиссура Майкла Грандажа.
В главной роли — Кеннет Брана, актер с мировым
именем и массой наград за роли в экранизациях
Шекспира (неискушенный зритель вспомнит Брана
как красавца профессора из второй серии «Гарри
Поттера»). В этом звездном составе Чехов позиционируется
как лишь одна из составляющих успеха.

А. Райзборо (Шурочка), К. Брана (Иванов).
Фото из архива театра

Спектакль, который с 12 сентября по 29 ноября
2008 года играют по западной системе каждый день,
а в некоторые дни и по два раза, собрал все возможные
похвалы критиков. Что примечательно, львиная
доля текста в английских обзорах неизменно посвящена
примерному пересказу сюжета. Для критиков
Иванов — русский Гамлет (сравнение, не понравившееся
бы в первую очередь самому герою), и в
пьесе им интересно рождение истинно «чеховского» человека,
для которого «ломка» в повседневности жизни —
естественное состояние. А трагедия героя является
отражением состояния России, находящейся
на пороге перемен. В этом критикам видится определенный
элемент экзотики и русскости. Все сходятся
во мнении: «It’s a must see», что значит — «смотреть
обязательно».

Легкая настороженность по отношению к пьесе —
каков он, этот стоппардовский «Иванов», так
понравившийся критикам, — стала исчезать довольно
стремительно. Постановка, несомненно, высочайшего
уровня, по крайней мере с технической
стороны. Спектакль проходит в довольно небольшом
пространстве. Все костюмы и декорации выполнены
с истинно английским вниманием к качеству.
Во втором и четвертом актах — это уездные салоны
с большими окнами и высокими дверьми на заднике,
а первый и третий — элегантные решения картин
«сельской жизни». Актеры не позволяют себе ни единой
ошибки в тексте. Довольно стремительный для
Чехова ритм блестяще выдержан, но при этом без
механистичности исполнения, есть и паузы, и надрыв,
и запинки, и неловкости, и все они —
к месту. Нет и намека на показную
«русскость». Единственное, уменьшительные
имена — Зюзюшка,
Шурочка, Матюша — с некоторым
трудом даются актерам, но
это лишь вызывает умиление.
Действие развивается до предела близко к зрителю,
от этого и герои, и пространство кажутся крупнее,
ярче, четче. Все отработано до мельчайших деталей
и позволяет полностью сосредоточиться на том, что
зависит не только от профессионализма.

К. Брана (Иванов).
Фото из архива театра

В самом тексте, вопреки ожиданиям, не заметно
никаких видимых отклонений от чеховского текста,
скорее — некоторое смещение акцентов. Где у Чехова
паузы и «пустоты», там у Стоппарда — плотность,
постоянное движение, иногда — попытка четче
разъяснить ситуацию. Так, Лебедев вместо классического
«среда заела» советует Иванову: «Тебе нужно
выбраться отсюда». Ощущения, что из чеховской
пьеса стала стоппардовской, не возникает, и в этом
искусство драматурга, известного умением изящно
играть в предложенный стиль. Тем не менее чеховская
пьеса вдруг стала гораздо смешнее. Стоппард
максимально использовал и развил ее комический
потенциал. Режиссура Майкла Грандажа развивает
и усиливает этот подход. Выпуклые, яркие мизансцены,
стремительный ритм обмена репликами,
новые интонации и подтексты — все это работает:
зрители смеются начиная с первого акта. Очень много
смеются во втором, в сцене приема у Лебедевых,
где заводит свою волынку проигравшийся Косых
(Джеймс Такер). Смеются в начале третьего, где
Шабельский (Малькольм Синклер), Лебедев (Кевин
МакНалли) и Боркин (Лоркан Кранитч) произносят
бесконечные тирады и неутомимо поднимают
рюмки. Продолжают смеяться, когда опять заводит
свою дребедень Косых, а граф наводит на него пистолет
со словами: «Я тебя все-таки убью». Смеются
и в четвертом акте — в сцене, когда рыдает граф, плачут Шурочка, Бабакина и Зинаида Савишна. К плачущим
по разным краям сцены парам присоединяется
сидящий посередине Лебедев… а зритель смеется.
Комичность мизансцены «разбавляет» чеховский
надрыв. Радуются зрители и фразе о том, что
хранить капиталы сейчас тяжело, — чеховская ирония
обретает новую актуальность в условиях финансового
кризиса. Английский Иванов идет без пустот
и в хорошем ритме, на одном дыхании, без малейшего
намека на скуку — и в этом опять сказывается английское
внимание к зрителю.

Тем не менее режиссер и драматург умело и постепенно
проявляют, как сквозь легкую папиросную
бумагу, трагическое, чеховское. Смещенный акцент
английской постановки — в том, что трагизм, который
у Чехова есть во всех героях, здесь подчеркнуто
перенесен на Иванова. Его выделяет даже костюм,
он всегда одет как-то более неряшливо, скромнее,
чем другие, тогда как они даже чересчур элегантны,
эффектны и при этом говорливы. Во втором акте
Иванов, весь в черном, с повязанным сверху кашне,
тихо перебирает гитарные струны в стороне от
остальных. Боркин выделывает ногами антраша
и напевает о прошедшей молодости, а взгляды зрителей
непроизвольно прикованы к Иванову, и рождается
уверенность, что сказанное — про него.

Шурочка (Андреа Райзборо) производит двоякое
впечатление. Ее влюбленность в Иванова выглядит
скорее сумасбродством, детской прихотью, возникающей
от нечего делать. В отличие от Иванова, она
чувствует себя прекрасно на домашнем приеме среди
гостей (второй акт). Ее сомнения в необходимости
брака в четвертом акте больше похожи на готовность
отказаться от своего каприза, чем на борьбу чувств.
Рядом с седым Ивановым Шурочка, при ее подчеркнуто
подростковой внешности, кажется чуть ли не
Лолитой. Тема идеальной женской любви и самопожертвования
тоже звучит с комическими нотами.
И когда Иванов, пытаясь поднять Шурочку на руки,
вдруг роняет ее, это выглядит символом того, что не
только ее любовь, но и причастность ко всем остальным
слишком тяжелы для него.

Анна Петровна (Джина МакКи) предельно строга
и сдержанна в своих страданиях, даже ревность
ее сдержанна. Эта тайная и скрываемая от всех мука
сближает ее с Ивановым — их разъедает изнутри
одна и та же боль. Когда Сарра срывается на крик,
а Иванов после мучительной внутренней борьбы решается
выкрикнуть ей в ответ приговор врача — они
опять вместе в этом исступленном двойном выплеске
боли. И Львов (Том Хиддлстон, премия Оливье
за лучший дебют, 2008), как это ни странно, тоже под
стать им — молодой интеллигент в очках, все больше
и больше теряющийся из-за непонимания окружающих.
Он честен и при этом невыносим, каждое его
появление все больше подчеркивает муку Иванова.

Сам же Иванов в исполнении Кеннета Брана, несомненно,
явление. Он, как это ни парадоксально,
выделяется своей русскостью. И его неприглаженный
вид, и его сутулость, и открытый, уставший
взгляд — все заставляет поверить в Брана как в своего
Иванова на фоне мастерски играющих, но все
же чем-то не своих лебедевых, шабельских и боркиных.
Замечательна сцена во втором акте, где Лебедев
предлагает ему деньги и затем уходит. В этот момент
Иванов вдруг замолкает, медленно оседает на
пол, и следует монолог с метанием, паузами, слезами,
сбрасыванием с себя пиджака и затишьем в осознании
собственного бессилия. Брана играет эту
сцену надрывно и не по-английски, а по-русски, по-общечеловечески искренне. После такого самобичевания
все обвинения Львова в адрес Иванова выглядят
бессмысленными.

Но в последнем акте Иванов вдруг кажется одним
из остальных. Его отказ от Саши и самокритика звучат
как заученные реплики, страдание не возникает
здесь и сейчас. Как все, Иванов беспричинно суетлив
и одет с иголочки — в черный фрак с белой манишкой,
в этой новой роли он невыносим не только
Львову, но и сам себе. Смерть становится логическим
выходом из ситуации. Он был не таким, как
все, чувствовал себя неприкаянным в салонах и на
приемах и в этом был целен. Был правдив в мученическом
самоотрицании, в том, с каким достоинством
принимал бесконечную критику Львова. Ложь
наступила тогда, когда Иванов оделся во фрак, чтобы
начать новую жизнь с Шурочкой под дружеской
опекой ее отца. И здесь он — плохой игрок. Смерть —
выход для Иванова потому, что он не может стать
еще одним Лебедевым. Хотя Лебедев искренно предлагает
ему свой вариант жизненной философии: «На
этом свете все просто. Потолок белый, сапоги черные,
сахар сладкий». И ни к чему устраивать «галерею
современного искусства» (эта добавленная
Стоппардом фраза находит живой отклик у зрителя,
хоть и звучит в тексте как легкий анахронизм). Но
Иванова такой вариант не устраивает. Он уходит со
сцены, а все остальные безмолвно смотрят ему вслед
под приглушенные рыдания Саши, уткнувшейся головой
в грудь отца. Раздается выстрел. На сцене остается
«галерея современного искусства» с открытыми
ртами и наклоненными вслед Иванову головами —
финал, напоминающий по эффекту гоголевский.

Но не успевают прозвучать первые аплодисменты,
как Кеннет Брана останавливает их и призывает
зрителей пожертвовать деньги в фонд работников
сцены. Причем хорошо бы в купюрах, а не мелочью —
дополняет Кевин МакНалли (Лебедев). Все серьезно,
по-деловому. Для англичан пожертвования — дело
чести. Хоть не в деньгах счастье, но все же — финансовый
кризис, господа. И отходит сердце, уже приготовившееся
заболеть от игры Брана, — никто не умер,
не пострадал, застрелившийся Иванов улыбается
и призывает к благотворительности. Английский
театр зрителя бережет. Что ж, может быть, это и хорошо.
Страдание должно быть дозировано.

Ноябрь 2008 г.
Лондон — Санкт-Петербург