* * * * *

1. Правомерно ли говорить о «новой буржуазности»
в современном искусстве и искусстве современного
театра?
2. Каковы ее черты сегодня?
3. Что роднит «новую буржуазность» со «старой» и что в них разнится?
4. Какие формы принимает сегодня «новое буржуазное» искусство?
В чем позитив этого процесса?
В чем негатив?

В вопрос заложена
«словесная ловушка».

Если понимать буквально,
то нужно в ответ
давать очерк по истории
искусства, востребованного
буржуазией в
разные эпохи и в разных
странах.

Искусство тоже получится
разное. Для буржуазии, борющейся с аристократией
за права человека, — одно, для финансовой
олигархии — совсем другое.

Но вряд ли редакции нужен кусок энциклопедии.

Если имеется в виду искусство красивое, такое,
какое любила классическая буржуазия, известная
нам по книгам Голсуорси и Маркса, например, драматический
театр с дорогими декорациями и историческими
костюмами, то в Москве это будет Малый
театр. Однако туда ходят недобитые учителя. А мажоры
предпочитают братьев пресняковых-сигаревых
на убогих сценических площадках.

Поэтому самое правильное — понимать вопрос
так, как будто он обращен к дню сегодняшнему. То
есть: какое искусство заказывают люди с большими
деньгами в России начала XXI века? По умолчанию
подставляется, что они-то и есть буржуазия. Но это
не так. Наш современный правящий класс — финансово-
бюрократическая олигархия, в которой функции
чиновника и предпринимателя не разведены.
Собственно буржуазия — розничные торговцы, владельцы
отдельных аптек, небольших фабрик и мастерских
— не играет ни в экономике, ни в политике
самостоятельной роли, просто копошится под ногами
олигархии (как в самые глухие Средние века). Кстати,
интересно было бы провести исследование: каковы
художественные вкусы этой несчастной буржуазии?

Что касается настоящих хозяев страны, то они
сами время от времени формулируют эстетические
установки. Вас что интересует — театр?

«Вообще в Москве можно найти театр на любой
вкус. Но я, может быть, уже человек старомодный,
я больше люблю традиционный театр. Хотя
все относительно… Даже „Голую пионерку“ того же
Серебренникова в „Современнике“ можно причислить
к классической режиссуре и классическому театру.
Или Нину Чусову…»

Александр Шохин, президент Российского союза
промышленников и предпринимателей (РСПП)

(«Театр — это смысл» // Театральные Новые
Известия, 1 марта 2006 г.)

В тексте названы по именам: Серебренников, Чусова,
Сигарев. Других «классиков» у нас для вас нет.

Есть еще экспериментальные данные для научного
ответа на вопрос «ПТЖ». «Идущие вместе» попытались
не допустить в Большой театр существо,
которое «стебалось» над памятью людей, сожженных
в нацистских концлагерях, и оскорбляло Анну
Ахматову такими словами, каких постеснялся бы
привокзальный бомж. Результат? В поддержку существа
выступили практически все центральные
СМИ, т. е., называя вещи своими именами, хозяева
этих СМИ. Безусловное большинство правящего
класса.

Такая же реакция — на спектакль к 60-летию
Победы, в котором тема Великой Отечественной
войны была решена через собачьи свадьбы, то есть
трудовые будни несовершеннолетней особы, приехавшей
на фронт, чтобы совокупляться в порядке
живой очереди с целыми подразделениями.

Такова сегодняшняя конъюнктура.

Некоторые произведения, создаваемые в этом
жанре, воспринимаются недалекими людьми как
«левые». Что ж, надо быть внимательнее (особенно
— если считаешь себя профессионалом). Мария
Кондратова, например, не театральный критик и вообще
не искусствовед, а кандидат биологических
наук. Но она точно определила социальный заказ на
«сраматургию»: «Предельное обличение оборачивается
здесь своей противоположностью: пассивным
согласием с существующим порядком вещей. Таким
образом, искусство молодого уральского драматурга
из рабочей (как он сам о себе говорит) семьи, хочет
он этого или нет, льет воду на мельницу того самого
порядка, при котором учителя вынуждены вымогать
себе абонементы в бассейн у родителей учеников,
а мальчики из бедных семей обречены на наркоманию
и зону. А ведь это очень важно: убедить низы,
что выхода у них все равно нет.

Такая драматургия оказывается востребованной
у верхов: созерцание чужих несчастий — лишнее
напоминание о собственном благополучии. На
Западе любят страшилки про ужасы стран третьего
мира — еще бы, ведь к ним это не относится!

Обывателю приятно пощекотать себе нервы жизнью
обитателей дна. Люди, которые могут позволить себе
вручать драматургам премии в 50 тыс. долларов, живут
наверняка в приличных районах; где им, в самом
деле, посмотреть на насилие и бедность, не на экскурсию
же в трущобы ездить, оно и опасно, и тяжело,
то ли дело в театре… Ну а где в России выше всего
концентрация относительно зажиточных людей,
остро чувствующих, что остальная Россия отнюдь
не считает их пир во время чумы нормой? Конечно,
в Москве. Вот для них-то и пишется „новая драма“»
Театр. 2003. № 4

Я не утверждаю, что весь современный правящий
класс в восторге от тупой матерщины, льющейся со
сцены государственного театра. Среди начальства
есть нормальные люди, которые понимают, что игра
на понижение интеллектуального и нравственного
уровня — очень опасная игра. Но культурную политику
(конъюнктуру) определяют не они. И сегодня
(апрель 2006) для предприимчивого мальчика «чего
изволите» кратчайший путь к деньгам и славе попрежнему
проходит через трубу канализации.