«Поющая стрела». Бурятский театр кукол «Ульгэр» (Улан-Удэ).
Режиссер Эрдэни Жалцанов, художник-постановщик Ольга Акимова
Сцены из спектакля. Фото В. Луповского
В этом спектакле многое очаровывает, интригует,
смешит и трогает: темпераментное, органичное
исполнение, характерные куклы-«герои», бурятская
речь — для петербургского зрителя звучащая
экзотически-заклинательно… «Поющая стрела»,
привезенная в Петербург проездом на московскую
«Маску», имеет бесспорное право числиться среди
интересных, самобытных, этнически органичных
спектаклей кукольного жанра.
…В темноте высвечиваются запрокинутые «к
небу» лица, и отправляется в полет поющая бурятская
сказка. Четверо молодых актеров (исключительно
мужской состав) поют в спектакле много, темпераментно
и хорошо. Бурятские народные песни (а каждая из них сопутствует какому-либо из персонажей)
в их исполнении настолько увлекают, что через
пять минут действия даже заставляют напрочь
забыть о стреле, давшей название спектаклю, — более
актуальным и запоминающимся оказывается
именно эпитет «поющая».
На сцену выкатывают двух забавных пучеглазых
лошадок — на их спинах будет в дальнейшем
держаться целый мир с маленькими войлочными
юртами и деревянными персонажами-игрушками.
В теплом желтоватом освещении чередуются трогательно
простые картины повседневной жизни: вполне
условно вырезанные из дерева крошечные куклы
пасут игрушечных овец, воспитывают своих игрушечных
детей, ведут беседы о погоде и домашнем хозяйстве, водят праздничный
(поющий!) бурятский
хоровод — ёохор.
На игрушечной лошадке
приезжает игрушечный
сказитель (персонаж,
чрезвычайно в Бурятии
уважаемый), его почтительно
встречают, приглашают
в игрушечную
юрту… Второй план
спектакля — игрушечно-бытовой — стилизован в
жанре детской игры.
Именно с этого сюжета
началась когда-то история
спектакля, возникла
сама идея поставить
бурятскую сказку,
которую будут играть
деревянные игрушки.
Замысел обрастал мотивами,
деталями и вырос
в спектакль, обозначенный
в афише как «эпическая драма». И все же деревянно-войлочный мир
на лошадиных спинах остался наиболее «правильной
эпической» деталью постановки, масштаб которой
воспринимается как масштаб юрты изнутри в
ее бытовой характерности. Масса элементов именно
бытовой национальной достоверности, несомненная
правдивость существования актеров в таком близком им по крови пространстве заставляют определить
жанр спектакля, скорее, как «сказочная» или
«этно-драма», а уж никак не эпос…
Сцены из спектакля. Фото В. Луповского
Сказитель начинает повествование, и спектакль
переходит в «героический план», где уютно-теплый
свет сменяется порой багрово-тревожным. Еще одна
«правильная эпическая» деталь: война нарушает
целостность мира и пространства спектакля, мирные
лошадки превращаются в богатырских скакунов,
«разбегаются» на противоположные края сцены.
Теперь, уже в русскоязычном пространстве, разыгрывают
историю о соперничестве двух баторов
характерные планшетные куклы. Вроде бы понятно,
что большие куклы — большие Герои, но размер еще
не делает их таковыми, а действие заставляет воспринимать
и вовсе «негероическими», ведь поединок
Добра со Злом так и не состоится! Мудрый миролюбивый
старец Мээл-Батор (Жаргал Лодоев) победит
агрессивного гордеца Ээлен-Батора (Арсалан
Бидагаров) хитростью — «поющая стрела» поражает
завоевателя в самое сердце, когда он, неосторожно
повернувшись спиной к покоренным землям, пьет
в юрте «свой желтый китайский чай»… Героем такой
истории сложно было бы вообразить эпического
бурятского Гэсэра — обладателя не только сказочной
богатырской силы, но и нечеловеческого великодушия.
Другое дело — сказка о противоборстве
воинственного злодея и постаревшего плута, со своей
(сказочной!) логикой и этикой.
Не случайно эта (сказочная!) логика своевольно
завладевает спектаклем, вопреки заявке на эпос —
шутливая характерность преобладает, «просвечивает» даже сквозь самые грозные моменты сюжета,
не говоря уже о моментах комических. Естественно,
что и наиболее удачными, запоминающимися оказываются
именно комические по форме и содержанию
образы (гонец-растяпа, охотник-шутник) и эпизоды.
Невозможно забыть сцену «скачки по ночной степи»: истинно кукольный юмор! В зеленоватом «лунном» свете ошалело мотается лошадиная морда с выпученными
глазами, на спине скакуна прыгает-трясется
гонец, выныривая то справа, то слева, то впереди
лошади. Внезапная остановка: «Дорогу забыл!»,
секундная «попытка вспомнить», разудалый взмах
кукольной руки — скачка в неизвестном направлении
тут же продолжается…
В целом «Поющая стрела» радует профессионально
остроумным использованием театральных
средств и возможностей: выразительный свет, впечатляющее
чередование русской и бурятской речи,
разнообразие приемов работы с куклами… Остается
лишь пожалеть, что, вероятно, многое в этническом
тексте и контексте этой сказки «не читается» русскоязычной
петербургской публикой. Например,
женская фигура, проплывающая в загадочно-блеклом
свете над головами героев, — явная аллегория
(Родина? Земля? Мечта?), но воспринимается как не
очень внятная и драматургически мало оправданная.
Финал возвращает спектакль в живой актерский
план: звучит горловое пение, высвечиваются в темноте
лица, лихо вонзаются в пол огромные стрелы…
Тут и становится очевидным, что основной элемент
очарования «Поющей стрелы» — грамотное, органичное
и честное сценическое существование молодых
актеров с сильными голосами в близком им по
крови бурятском сказочном пространстве.
Май 2006 г.
Комментарии (0)