Ф. М. Достоевский. «Бесы».
Театр им. Евг. Вахтангова. Инсценировка,
постановка и сценография Юрия Любимова
Когда Юрий Петрович Любимов сразу после действительно
кошмарного конфликта в Театре на Таганке
объявил о том, что желает поставить «Бесы»
и посвятить спектакль бывшей труппе, было страшно
осознавать, что новая работа Любимова окажется
формой мести. Но мудрый режиссер «обманул» все
ожидания и опасения: он мыслит глобально и просто,
умеет замотивировать даже собственную, вполне
естественную обиду. Факт биографии, резкий перелом
в своей судьбе Любимов использует как эстетический
аргумент в постановке, смысл и мощь
которой говорят о проституировании либеральной
идеи в принципе. Бунт артистов Любимов рифмует
с бунтарскими настроениями современного общества,
когда усиливает, «ударяет» фразу Достоевского
«Либерал без всякой цели возможен только
в России». Этот «удар» точечной направленности,
которому вряд ли можно что-либо противопоставить,
в особенности ярко звучит в тот период жизни
московских трупп, когда культурная московская
власть настолько ослабла, что позволяет актерским
бунтам регламентировать театральную жизнь Москвы,
является инструментом кадровой политики —
самым слабым сегментом управления отраслью.
Спектакль в театре Вахтангова — прекрасен, строен
и могуч. Жесткая форма, удивительный ритм и скорости,
музыкальная партитура — действующий рояль
отделяет авансцену с протагонистами от хора горожан,
из которых то и дело выделяется герой. Удивительная
палитра ролей: Сергей Епишев (Ставрогин),
Мария Бердинских (Лебядкина), Евгений Косырев
(Лебядкин), Екатерина Симонова (Варвара Петровна),
Валерий Ушаков (Кириллов), Юрий Шлыков (Степан
Трофимович), Юрий Красков (Верховенский), Леонид
Бичевин (Липутин). Все это разрушает представление
о Любимове как о режиссере-диктаторе. Диктатор
— это ритм Любимова и музыка Игоря Стравинского
и Владимира Мартынова, остальное — все-таки
пространство игры, где артисты «успевают» показать
себя в выгодном свете.
Сцена из спектакля.
Фото Д. Дубинского
Вообще, самое главное впечатление — труппа театра
им. Вахтангова, хор, из которого произрастают
протагонисты. Вот чего не хватало
Юрию Петровичу в последние
годы на Таганке — такой
сплоченности и ощущения
стилевого единства, школы.
Вполне возможно, что это и есть
главный итог битвы с театром:
Любимов — режиссер, но не
педагог. И в этом выразилась
проблема: таганковская труппа
знала только один режиссерский язык и взбунтовалась
против гуру и учителя. Вахтанговская труппа
в правление Туминаса и до него все-таки прошла разностилевые
постановочные методы, и вот она — умелая
и внятная, пластичная, универсальная. Монорежиссерскому
театру сложно выжить в сегодняшнихто
условиях свободы. Может, в этом проблема? Какими
бы ни были актеры Любимова, но это актеры, воспитанные
Любимовым и только им: может ли жаловаться
отец на сыновей, которые утеряли у нему доверие?
Ситуация двоякая, с какой стороны ни взгляни.
С. Епишев (Ставрогин).
Фото Д. Дубинского
Победа Любимова в вахтанговском театре — это,
кроме прочего, еще и победа политики Римаса Туминаса.
Театр, труппа демонстрируют поразительный
результат: умение работать с такой величиной,
в таком рисунке, в такой — в общем-то, непростой —
ситуации, когда режиссер без своего театра должен,
как это ни смешно и глупо звучит, реабилитироваться.
Пластичность труппы только подтверждает «легитимность» спектакля Любимова: не только хотят
и могут помочь чужаку, но и готовы это сделать, довериться.
Так труппа театра им. Вахтангова не работала
никогда, и это прямое следствие тех педагогических
задач, которые стали смыслом реформ Туминаса
на академической сцене. Но и у Юрия Любимова
на Таганке давно не появлялось спектакля такой
кристальной ясности, четкости, мудрости, простоты.
Из сложной духовной ситуации Любимов вышел
не жертвой, а победителем, сумевшим на чужой территории
доказать свою состоятельность. Кто бы ни
был виновен в конфликте на Таганке и как бы ни
был жесток мир, вынуждающий пожилого режиссера
подтверждать свое реноме, это испытание выдержано
с достоинством.
«Бесы» стали серьезным антилиберальным высказыванием,
на которое оказались не способны
все, кто открыто поддерживал Путина. Здесь антилиберализм
глубинный, антилиберализм Достоевского,
умный антилиберализм. Для Любимова белые
плакатики русской бесовщины (актеры то и дело
проносят лозунги на белых полотнищах — название
глав у Достоевского) — это место, где бунт его
труппы слился с настроениями Болотной площади.
Дурно понятый либерализм развязывает руки
деструктивным силам, «шигалевщине». Ставя «Бесов», Любимов (вопреки Льву Додину) ставит не
«русскую трагедию», а русскую комедию: ему в «Бесах», в сущности, жалко только одну Россию, падшую
под натиском болтливых бунтарей и насильников.
Не люди, а уроды, звери, юродивые — в лучшем
случае немудрый хор, даже не выразитель здравого
смысла, а просто «не народ, а лучшие люди города», в худшем — малосимпатичные растлители, что
«просмотрели народ сквозь пальцы». Судьба России
в руках мерзавцев, ее ненавидящих. «Я всю Россию
ненавижу, Марья Кондратьевна», — из другого романа Достоевского.
Ю. Красков (Петр Верховенский).
Фото Д. Дубинского
Липутин Леонида Бичевина щелкает языком
и шипит, пресмыкается, его как мелкого беса трясет
зуд болтовни: «Я не сплетник, я журналист». Верховенский
Юрия Краскова равноудален как от вождизма,
так и от образа пламенного революционера-романтика.
Перед нами смертельно уставший дурной
позер и шут, который сам себя заел суетой.
Злобный уродец со слипшимися волосами, отравленный
ядом разрушения. Верховенский здесь портретно
схож с болезненным Троцким, о котором Куприн
писал в первые годы революции, что у того такое
брезгливое выражение лица, словно бы он болен
подкожным клещом и страдает оттого, что какая-то
гнида жрет его изнутри. Лебядкин Евгения Косырева
вообще вызывает в зрителе бешеный восторг:
Любимов превращает злобного хулигана и вольнодумца
в глупого, полного добряка-шута, весельчака-идиота,
брата своей сестры. Такой и на бунт не
способен: свои стихи Верховенской он читает не
с вызовом и бравадой, а всего лишь с желанием позабористее
подшутить.
Бессмысленное красноречие, из него, из краснобайства
(Кириллов для Любимова тоже говорун),
произрастает корень зла. Достоевский в «Дневнике
писателя» как-то обмолвился: «Сегодняшний суд
зависит исключительно от красноречия адвоката».
Именно поэтому убийство Шатова (Артур Иванов)
Любимов показывает так: труп ренегата скрывают
от нас ворохом белых лозунгов; убийство человека
покрывается, задавливается, заваливается бесчисленным
«количеством» бравурных слов, прекрасных
афоризмов и взываний.
Племя грубых, невоспитанных, но обильно производящих
слова людей из какого-то Пошехонья
возглавляет Ставрогин, и его образ тоже у Любимова
претерпел немало изменений — по крайней мере,
Ставрогин тут сильно отличается от классического
образа, как обычно являют его в театре. Ставрогина
играет Сергей Епишев — блестящий артист, которого
почти всегда видят в главных ролях только
режиссеры-варяги: Дитятковский, Бутусов, Любимов.
Начнем с того, что Юрий Петрович лишает героя
его главной речи — чтения письма к обществу
о прошлом Ставрогина. Эту исповедь зритель получает
как приложение к программке. Стало быть,
у Ставрогина нет возможности оправдаться и показаться
хорошеньким. Без этой апологии Ставрогин
оказывается одномерным, плоским. Лишившись
главной в себе черты — изумительного сладострастия, воли к пороку, этот Ставрогин стал внезапно
человеком без свойств. Пустышкой, которую тянут
в национальные лидеры.
Единственное отличие такого Ставрогина — совестливость.
Интеллектуально развративший городок,
он, в ужасе от происходящего, уходит в свой золотой
век (огромный задник образует полотно Клода
Лоррена «Акид и Галатея» с пышной райской
природой) — вешается. Любимов показывает это
изящно, своими излюбленными приемами. На сцене
стоит вертящаяся белая дверь (привет спектаклю
«Преступление и наказание»), рядом с ней одинокая
табуреточка, она падает; о смерти Ставрогина нам
сообщает доктор, что вскрывает труп, — в этот момент
раскрывается крышка фортепиано. Можно подумать,
что для Любимова это акт гуманизма: лучшее,
что может сделать либерал для отечества, —
вздернуть себя на балке без всяких там исповедей.
Сергей Епишев — высокий (чтобы с Лебядкиной
поговорить, сгибается в три погибели), знойный красавец,
с глубокими тенями на лице (умение Епишева
«быть похожим» на актеров немого кинематографа —
какого-нибудь «Кабинета доктора Калигари» — использовали
многие режиссеры): с такого лица только
грустные, изможденные, самоедские маскароны
на домах эпохи югендстиль лепить. В руках Ставрогина
— жокейский стек, нужен он ему скорее как
элемент эстетизма, нежели как орудие власти. Помахивает им для понта, а смысла нет, и воли в глазах
не видно. Сноб, одиночка, скучающий меланхолик,
он сверлит глазами мир, высматривает что-то, чтобы
пустоту свою заглушить.
О. Лопухов (Виргинский).
Фото Д. Дубинского
А собственная любимовская позиция солидаризируется
с финальным монологом Степана Трофимовича
(Юрий Шлыков), который с диссидентской
тачкой идет мужественно работать в одиночестве,
не желая сливаться с каким бы то ни было проявлением
бунта. Бунт — коллективная акция. Любимов
— с теми, чей протест носит исключительно индивидуальный
характер невмешательства и оторопи
от коллективного психоза. Любимов — одиночка.
И защищает право одиночки. «Самое трудное — не
лгать. Как бы я хотел жить», — и если на этих словах
Верховенского-старшего вспомнить о возрасте
Любимова, то, честно говоря, тут нельзя не почувствовать
что-то очень важное в судьбе Таганки и ее
лидера.
В последние годы русский театральный мир много
спорил о судьбе политического театра в России. Мы
словно бы вдруг вспомнили о том, что театр в
годы отучился вступать в дискуссию с обществом,
перестал быть частью социума, на
досуга и отдохновения или органом ностальгии.
Но в последние годы за счет острой и конфликтной
современной пьесы, за счет постановок о современном
герое и документального театра на сцену
возвращается ритм и дух современности, zeitgeist.
Cейчас реально складывается картина политического
конфликта на эстетическом уровне. Либерализма
в театре — сколько угодно. На антилиберальный поступок
— повторюсь, на умный антилиберализм —
решился только великий Юрий Любимов в свои-то
годы. Вот, пожалуйста, у нас наконец-то есть политический
театр, дуга мнений, явленных с эстетической
аргументацией. На сцену вновь возвращается
социальный контекст. Театр вновь может быть местом
общественных дискуссий. Автор статьи, например,
лично совершенно не согласен с таким антилиберальным
мышлением, но вызывает уважение
эстетическая и идеологическая убедительность высказывания
мастера. Любимов убеждает, у него эстетические
аргументы. У нас есть многополярный политический
театр — это так важно.
Апрель 2012 г.
Комментарии (0)