М. Исаев. «Садоводы». Совместный проект Александринского театра,
Формального театра, Инженерного театра «АХЕ».
Постановщик Андрей Могучий, сценография и костюмы Максима Исаева

Я радуюсь тому, что спектакль А. Могучего по
произведению М. Исаева смотрит всего 40 или 45
человек, обеспечивая «Садоводам» аншлаг.

Еще лучше, если бы в зальчике сидел только
1 (один) зритель и он, этот зритель, не читал бы перед
спектаклем никакой вспомогательной литературы
— разъяснительных интервью, в которых, как теперь
принято, создатели заранее излагают «что, где
и когда». Пришел бы «с мороза» и смотрел. И понимал
то, что понимает, а не то, про что ему рассказали
СМИ. Получается, мы смотрим инсценировки предпремьерных
рассказов…

По стечению обстоятельств я была тем самым зрителем
«с мороза». Ничего не читала, не ведала, куда
иду. Работы много, не успеваю, знаете ли. Спасибо,
позвали — я и пришла на премьеру. И села. Во всех
смыслах.

Передо мной был деревянный помост.
Помост — он и есть помост, его
за кастрюльку не примешь, за интернет
тоже… На помосте, сидя
спиной, долго произносил что-то малозначащее, как будто писал
диктант с ошибками, некто,
оказавшийся потом Ермолаем,
но одновременно Буратино. Кто
он — Буратино или Ермолай, —
узнать не удалось до конца… Это
был А. Машанов, но мог быть кто угодно:
лица-то нет.

Поднимались деревянные люки, из них появлялись
довольно остроумные неживые «объекты»,
рожденные инженерной мыслью М. Исаева. С текстом
дело обстояло совсем плачевно: инженером человеческих
слов М. Исаев явно не является.

Выскакивали люди, неинтересно обсуждавшие
посадки саженцев, еще что-то… Артист Н. Мартон
в цилиндре, О. Муравицкая в нарочито рваных колготках,
«семидесятник» Внук (В. Волков)… Что? Где?
Когда? О чем? Про что?

О. Муравицкая (Варя), Н. Мартон (Семен).
Фото В. Красикова

На абсурдистскую пьесу это не было похоже, хотя
и происходило в неясном абстрактном пространстве,
на помосте. Но настоящий абсурд отточен, вывернут,
будит мысль, а тут… Дорогие читатели и коллеги,
уверяю вас, подобное сочинение может родиться
за чаем или поллитрой в течение вечера у двух любых
гуманитарно развитых «Буратин». Это чистая
графомания, которую никто не заметит, если она не
будет осенена брендом. А тут их целых два: Исаев
и Могучий. И они, типа, имеют право. Право имеют!
И говорить им, что любая игра с «Вишневым садом» нынче культурная пошлость и что представленная
обоими работа, попросту говоря, халтура, —
бесполезно…

Бренд прикрывает бред.

Даже под дулом пистолета я не догадалась бы, что
действие происходит в интернете! Статья Н. Стоевой
открыла мне глаза, и они не закрываются до сих пор
уже несколько дней. Нет, я бываю в интернете больше,
чем хотелось бы, имею, не побоюсь сказать, аватарку,
но принять за аватарки живых персонажей на
деревянном помосте не приходило мне в голову ни
на секунду из 5400 секунд, проведенных под крышей
Александринки. Да, текст Исаева напоминал
бессвязную жвачку, но почему эта жвачка — язык
блогов, а не просто драматургическая жвачка?

Страшный сон. Сейчас ущипну себя. Деревянный
помост — не интернет. Мартон — не аватарка. Люк —
не дисплей. Умывальник — не «мышь». Старые телевизоры,
выставленные в конце (лейбл Могучего), —
не компьютеры.

Вещество спектакля никак не наводило на мысль
о том, что я — в виртуалке. Слушайте, дайте «мышь»,
я выйду из программы, я не записывалась в группу
садоводов… или водолеев… или водосадов…

Ничего не поняв, я, может быть, и осталась бы
после спектакля смущенной немой рыбой, если бы
уже после просмотра не начала читать и слушать рассказы
зрителей, заранее посвященных в замысел посредством
предпремьерного пиара.

Не хочу этих песен!

А. Могучий, спектаклей которого я всегда жду, не
утрудил себя так же, как М. Исаев. Дорогие читатели
и коллеги, уверяю вас, не надо быть Могучим, чтобы
артисты правильно закрывали люки и «чистенько» расходились на пустом помосте, внятно произнося
реплики. Ни слов, ни жизни, ни любви, ни формы,
ни содержания. Режиссура?

Несвоевременные мысли лезут в голову…

В компьютерной программе нынешней Александринки
все смешалось: «императорские» капельдинеры
в белых перчатках (в связи с выдвижением
В. Фокина на премию Станиславского А. Бартошевич (!)
написал большую статью именно о них, усачах…)
— и клятвы на Мейерхольде, «евростандартная» холодная чистота спектаклей на большой сцене
— и стремление к некому авангарду по углам. Про
этот авангард я понимаю только одно: его создатели
любят себя в искусстве гораздо больше, чем искусство
в себе, а каждое свое трепыхание (все в себе) —
больше, чем себя в искусстве. Просто любят себя,
да и все. Что начинающий Олег Еремин, что Исаев
и Могучий. А мы эту их любовь к своему мизинцу
призваны наблюдать и даже (о, Боже!) анализировать.
Вот, дорогие мои, мизинец Могучего шевельнулся…

В «Садоводах», надо сказать, Андрей Могучий
не пошевелил и мизинцем. Так, дернул один раз левой
ногой…

В связи с номинированием В. Фокина на премию
им. Станиславского «За возрождение
Александринского театра» опять лезут несвоевременные
мысли. Я бы тоже дала ему премию, только
не имени Станиславского, который боролся как
раз с «императорским» театром и любовью к себе
одновременно. Нет, порядок за кулисами он любил
и вешалку имел в виду, как мы знаем, именно актерскую
— закулисную этику. Но более всего с момента
Славянского базара К. С. болел идеалистическим
стремлением «увлечь актеров сознанием великой серьезности
исполняемого дела». Чистая душа, он говорил:
«Мы стремимся создать первый разумный,
нравственный общедоступный театр, и этой высокой
цели мы посвящаем свою жизнь». Богатейший
промышленник купец Алексеев (куда нашим деятелям
искусств до его «бизнеса»!) заявлял: «Не забывайте,
что мы стремимся осветить темную жизнь
бедного класса, дать им счастливые, эстетические
минуты среди той тьмы, которая окутала их».

И какое в Александринке «возрождение» им.
Станиславского? Дайте «мышь», я выйду из сети.
«Тятя, тятя, наши сети…»

И сяду, бедный класс, ждать счастливых эстетических
минут среди окутавшей меня тьмы…

Ноябрь 2008 г.