Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ, ИЛИ ТИХИЙ АНГЕЛ

А. П. Чехов. «Чайка». Калининградский областной драматический театр.
Режиссер Альгирдас Латенас, художник Елена Сафонова

Луна. Озеро. Горизонт. Три доминанты сценического пространства спектакля литовского режиссера А. Латенаса «Чайка» — символ, знак, метафора и просто данность. В опусе Константина Треплева, чеховской «пьесе в пьесе», луна, озеро, горизонт — составляющие холодного призрачного мира одинокой, почти угасшей, бесприютной души, блуждающей по роковому кругу в пустоте Вселенной, утратившей силу — любовь.

Попытка разыграть в усадебном театре сочинение Треплева явится чем-то роковым и коснется каждого участника события. Треплевская пьеса концептуально важна в решении: она будет завязкой спектакля, она же оправдывает заданное пространство театральности.

По всей сцене расставлены вешалки. На них в изобилии развешаны костюмы — нарочито яркие, вычурные наряды Аркадиной. Игра, как свободное действие, врывается на сцену, царит над повседневной жизнью. Вымысел, маска, условность — все признаки игрового театра налицо. Режиссер стремится к намеренно экспрессивной форме — в смысле зрелищности, яркости не за счет текста, а за счет особых знаков. На сцене утверждается язык внешний, язык жеста, света, тона. Искусственность пространства здесь не случайна. Сценография Елены Сафоновой и режиссерский замысел создают зримый образ театра.

Т. Паршина (Маша), А. Лукин (Дорн). Фото Г. Филипповича

Т. Паршина (Маша), А. Лукин (Дорн). Фото Г. Филипповича

И все же первое действие спектакля, яркое, зрелищное, перенасыщено режиссерскими приемами. Режиссер невольно становится заложником собственных правил «игры в театр». Порой навязчиво и утомительно, а главное, разрушая живую ткань спектакль, звучат цыганские напевы. Во втором действии игровая природа уступает место психологизму, однако мотивация сценического существования некоторых персонажей — загадочна. Чучело чайки, втиснутое в большую бутыль, тоже явилось загадкой.

Внимание зрителей с самого начала спектакля приковано к «бледной луне», порой становящейся угрожающе «кроваво-алой» — «она напрасно зажигает свой фонарь» в мире людей. Сама луна и ее цвет создают настроение тревоги, не осознаваемого пока еще отчаяния. На фоне луны мы видим белую рубаху, надетую на шест. Пока это еще только рубаха, но постепенно легкая режиссерская ирония угасает, и это уже жесткая метафора — образ распятой чайки.

Холодная, безучастная луна отражается своим безжизненным светом в озере — в небольшом медном тазике с водой, расположенном по центру, ближе к авансцене. Нестрашно — пока и здесь не вырастает метафора: колдовское озеро — мертвое озеро. Место определяет действие. Озеро в спектакле — центр притяжения, оно поглощает живой дух, растворяя его; рядом с ним, да и поодаль от него, холодно, пусто, страшно. Это одинокое озеро собирает вокруг себе подобных, растворивших в суетной пустоте живую энергию, волю, угасающих одиноких людей. Здесь будут разыграны важные сцены спектакля: встреча Тригорина и Нины, Треплева и Нины. Здесь свершит свой ритуальный приворот Аркадина, возвращая безвольного Тригорина.

Над озером начинается горизонт, пограничная полоса между миром живых и миром мертвых. Герои спектакля Латенаса, пройдя свой роковой круг, как бы устремляются ввысь над озером, к горизонту, «ночным небесам». Только там живой дух обретает свободу, навсегда теряя «страх смерти — животный страх». Не коснется это только Маши. И здесь возникает иная тема, другое пространство — пространство реальности, жизни.

А. Ковалева (Нина), С. Чернов (Тригорин). Фото Г. Филипповича

А. Ковалева (Нина), С. Чернов (Тригорин). Фото Г. Филипповича

В пределах двух пространств определяется конфликт спектакля. Два мира, две плоскости человеческих отношений. В пространстве искусственности — поддельность чувств, притворство — формула игры. Это пространство Аркадиной. Она живет в иллюзорном мире, стремится казаться иной, чем есть, обретая «не свойственную ей значительность» (правда, порой рисунок роли, заданный режиссером, оборачивается банальностью). В этом пространстве разыгрывается «ложный сюжет»: мир иллюзий, желаний, суеты. Любви здесь быть не может, значит — и жизни. Это унылая пустота, «без мысли, без воли, без трепетания жизни» — среда обитания почти всех персонажей. Желание вырваться из этого рокового круга есть у Дорна (Василий Швечков) и Полины Андреевны (Марина Минакова). Актеры точно, с безукоризненным чувством партнерства, без надрыва существуют в латенасовской истории любви.

Свежесть решения спектакля связана не только с выбором темы, разработкой образа Маши, но и с неожиданным воплощением образа Нины Заречной. Она стремится в пространство, где царствует Аркадина, даже пытается подражать ее жестам. В исполнении Алены Ковалевой Нина — «дитя природы». Озорная, смелая, открытая и очень наивная девчонка в платье-халате, в обуви, напоминающей кроссовки, взлохмаченная, с плеткой в руке, запыхавшись, вбегает на сцену. Спектакль начался, начался и ее «бег по роковому кругу». Она оказалось «слишком проста», чтобы понять мир Аркадиной и Тригорина, органично войти в него. Расплата велика: потеря семьи, смерть ребенка и, наконец, поездка с провинциальной антрепризой в Елец в третьем классе с мужиками. «Груба жизнь!»

В пространство реальности нет места иллюзиям. Это сама жизнь, «чаще с трагическим началом, с красноречивым безумием и молчаливым страданием». Пространство подлинного существования, подлинного общения, подлинных чувств — это пространство Маши. Она единственная из всех героев спектакля сохраняет право быть собой и право на любовь, пусть безответную. Она живет ею беззаветно, тихо, по-настоящему.

В спектакле и два времени: прошлое и настоящее. В первом акте действие происходит в конце ХIХ века, во втором — это рубеж веков ХХ-ХХI. Оба пространства и оба времени объединены одной вечной темой — любовь, которая над временем и пространством. «Чайка» Калининградской драмы — комедия с элементами психологической драмы и мелодрамы, и этому есть оправдание. Режиссер Альгирдас Латенас, остановив свое внимание на теме любви, смещает акценты чеховской пьесы, отстраняясь от темы искусства, «поиска новых форм». Мир, не намоленный любовью, — мертвое, искусственное пространство, и поиск тех самых форм в нем лишен смысла. Есть две вещи, к которым стоит относиться серьезно: это любовь и какое-то высшее провидение, бог, — вот особая заповедь Маши. Поэтому история любви Маши в калининградском спектакле ключевая. Маша «открывает» спектакль и трагические аккорды финальной сцены также связаны с ней.

В душе Маши (Татьяна Паршина) — боль, тоска, неудовлетворенность жизнью, но главное в ее истории — возмужание в любви. В финале спектакля, когда Маша предчувствует самоубийство Треплева, она стремится быть рядом с ним, и все же спасти его не удается. Треплев, как и все остальные персонажи, уже давно обречен на угасание.

Финальная сцена играется вокруг большого дивана, напоминающего скамью, стоящую у витражей католического костела. Диван — это и своеобразный склеп, а сиденье — крышка гроба. После прощания с Ниной Константин берет револьвер, подходит к дивану, поднимает крышку сиденья, с внутренней стороны которой наклеены письма и фотографии Заречной, ложится на дно этого «гроба-склепа», а над высокой спинкой дивана — люди, больше напоминающие фантомы. Куклы, играющие в лото. Только Маша вне этой игры, она безучастно и в то же время нервно выкрикивает номера бочонков для лото. Выстрел. И после фразы Дорна: «Константин Гаврилович застрелился» — она, вся в черном, распустив волосы, взмахнув рукой-«крылом», ложится на диван-склеп, как тихий ангел, оберегая покой любимого человека.

Июнь 2003 г.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.