Марина Дмитревская, театральный критик

Город зияет дырами и блестит «вставными зубами». Когда мы начинали журнал, был раздел
«Театральные адреса»: мы находили и рассматривали
дома, в которых когда-то что-то было… Теперь настало
время рубрики «Город, который мы потеряли».
И теряем каждый день. Недавно в Эрмитаже, выглянув
в одно из центральных окон (от Рембрандта, что
ли?), увидела, как надстраивают три этажа какого-то дома. Это в центре, центрее которого не бывает!
И почти сразу же на университетской конференции
о феноменологии Петербурга прослушала доклад
с показом десятков слайдов… Ребята, это катастрофа,
размеров которой мы не представляем, город
взрывают изнутри, и когда мы что-то начинаем
видеть — оно уже построено…

Или снесено. Как ДК Первой пятилетки —
когда-то самое «натопленное» гастрольное место
Ленинграда… С него и начинаем.

Когда-нибудь, проводя группу мимо полупустой
Новой сцены Мариинского театра, понадобившейся
известно кому, но неизвестно зачем (ведь не каждый
вечер полон и главный зал! Правда, Гергиев
стоит к нему спиной, может, не видит?..), особо образованный
экскурсовод скажет: «В ХХ веке здесь
был самый любимый театральный зал ленинградцев
и москвичей. Первые гастроли „Современника“,
Таганки, эфросовской Малой Бронной… Он не сгорел,
не рухнул, его преступно снесли в начале ХХI
века. Весь великий театр прошел через это здание.

Однажды лом на какие-то гастроли был такой, что
драматурга Александра Володина затолкали, не пропустили
к окошку администратора, он не попал на спектакль и, вырвавшись из толпы, уже в трамвае,
написал свое знаменитое:

Простите, простите, простите меня.
И я вас прощаю, и я вас прощаю.
Я зла не держу, это вам обещаю.
Но только вы тоже простите меня…».

Последние годы мне очень хочется, чтобы Валерий
Гергиев встал у многолетнего котлована и обратился
к городу: «Простите, простите, простите меня…».

Самые счастливые мои театральные дни 1970-х
связаны с Пятилеткой. «Гамлет» и «Деревянные кони»
Таганки, «Брат Алеша», «Ромео и Джульетта», «Дон
Жуан» Эфроса, «Двое на качелях» «Современника»…
Почему самые счастливые? Потому что радость оттого,
что попал, прорвался, умножала восторг от искусства.
В другие театры можно было пойти в другой
день, а тут — шанс, единственный и неповторимый!

Чтобы прорваться сквозь заслон бабулек-контролерш, нами, студентами, было разработано несколько
способов. Самый грубый — таран: собраться
в кучку, сцепиться и, не глядя, вобрав головы в плечи,
рвануть сквозь толпу в дверь. И сразу — врассыпную!
Бабушки начинают ловить поодиночке,
кто-то
попадался, но остальные успевали скрыться в туалете…
Способ второй (не наверняка): один человек
с билетом на другое число и на другой спектакль
долго разбирался с контролершей по поводу накладки,
в это время остальные проскакивали за его спиной…
Если бабулька отвлекалась на них — проходил
«фальшивобилетчик». Ну и так далее: мы подтирали
числа, подделывали штампы, в контрамарке на 2 человека
приписывали «1»… Потому что пройти просто
так было невозможно,
а пропустить гастроли — тоже.

Эти стены помнили
такие шорохи, такую
тишину и такие громовые
аплодисменты!
Теплый (в отличие от ДК
Ленсовета), уютный, гостеприимный
дом, сюда
любили приезжать
и приезжали. Мои первые
свидания с московскими
театрами прошли
именно здесь — в зале
с полукруглыми ложами
из карельской березы…

Потом, когда большая
сцена стала хиреть, «отапливался» маленький
черный зал «бедного» любительского театра
«Перекресток» В. Фильштинского. Это уже 80-е.
Я ходила туда на спектакли самого Вениамина
Михайловича и режиссера Михаила Груздова, помню,
встречалась с труппой, что-то обсуждали…

Котлован, который не хочет принимать новые
сваи, проект, который никак не могут утвердить,
и до сих пор неясно, какой стекляшкой будет искажен
облик Театральной площади, — вся эта история
как будто мистический знак Гергиеву… Пятилетку —
в три года не удалось. Не удастся и вообще.

Мария Смирнова-Несвицкая, художник, театральный критик

С Первой пятилеткой связаны такие мощные пласты
памяти — ну прежде всего самое яркое, то, что
было открытием, прозрением, — гастроли Таганки
1972 года, летом — июнь или июль, жара, год поступления
в институт, страшная всеобщая возбужденность,
город гудел — за километр стояли толпы, и ощущение
такое — что вот если пропустишь, то все, необратимая
потеря — надо попадать. Спектакли знаменитые —
«Добрый человек», «Антимиры» по Вознесенскому,
«10 дней, которые потрясли мир». Лезли кто как мог,
и вот мой бывший одноклассник, уже первокурсник,
актер, к Эмме Поповой на курс поступивший, Серега
Воробьев, нашел лаз — форточку в женский туалет.
Туда, через эту форточку пролезли все, а сам Серега —
по комплекции настоящий шкаф — застрял. И закупорил
форточку, зараза. Мы с этой стороны, из туалета
его тянем, а с той стороны его толкают — очередь
ведь, а он только ногами и руками болтает, и тут уже
тетки-билетеры гулкими шагами с криками приближаются,
скандал! Форточка трещала, но выдержала.
В тридцатые строили-то на совесть. Но вот попал он
на спектакль или нет, я не помню — замели его вроде
билетерши. Вообще в Пятилетке ведь все хорошие
гастроли проходили — еще был случай, когда приезжал
Жан-Луи Барро, после спектакля его попросили
встретиться со студентами театрального института —
и он согласился! И в фойе
собрались студенты, вышел
Жан-Луи Барро, такой
немыслимый, в черном
бархатном пиджаке,
и, чтобы было видно,
выдвинули на середину
стол, канцелярский
какой-то. Он взлетел на этот стол и попросил задавать
вопросы через переводчицу.
Только приготовился
говорить —
тут пришла уборщица,
классическая, в синем
халате, с ведром и вонючей
шваброй, и стала
орать — тоже классический
текст, типа ходют тут всякие, пошли вон, дураки.
Никакая толпа возмущенных студентов, никакая
переводчица ей оказались не преграда, так она великого
француза шваброй со стола и согнала. А может,
он бы чего-то такое нам сказал…

Потом там, в Пятилетке, был «Перекресток»
Фильштинского, чудный маленький театрик — комнатный,
последние годы там была «С’Танция». Жаль
этого здания, оно бы еще века простояло. Вообще это
одно из немногих достижений советской власти —
дворцы культуры по всей стране. Многие знаменитые
актеры и художники начинали в детстве или юности
с драматических кружков и студий рисовальных.
И потом действительно этот ДК — это же советский
конструктивизм, Николай Митурич архитектор.

Вадим Каспаров, директор танцевальной школы «Каннон Данс»

Само здание ДК Первой пятилетки (оно было построено
в 1929 году) — образец конструктивизма.
После войны его перестраивал тот же архитектор,
что и строил, но уже были другие задачи, и из конструктивистского
здание стало более помпезным —
появились колонны, портик. И все-таки важно, что
переделывала здание та же рука, что его создала изначально.
Это был один из лучших театральных залов.
Менеджмент в советское время у ДК Первой
пятилетки был достаточно сильный. Там же было
огромное количество коллективов! В 70-е, 80-е
годы дети, около трех тысяч взрослых занимались
в различных кружках. И театр — большой, на тысячу
мест, — был, к примеру, любимой гастрольной
площадкой Аркадия Райкина. Там выступала тьма
звезд! Пространство было намоленное. И еще малая
сцена, театр Фильштинского «Перекресток». Когда
мы разбирали завалы, то нашли программку «В ожидании
Годо», а там фамилии — Хабенский, Трухин,
Пореченков, они тогда только еще начинали.

А мы взяли это пространство в 1997 году. Моя
жена училась современному танцу в Австрии, вернулась,
и мы решили организовать танцевальную школу — пригласить ее учителя, который долгие годы
выступал на Бродвее, преподавать джаз-танец, степ
и т. д. И начали искать по всему городу организации,
где мы могли бы проводить мастер-классы. И куда
бы я ни пришел, все смотрели свысока — какой джаз,
какой Бродвей? У нас все хорошо и без этого. А ДК
Первой пятилетки я хорошо знал, так как учился через
дорогу, в Лесгафта и мы туда постоянно бегали
в буфет. Там был очень хороший буфет в свое время,
лучшие бутерброды в округе, лучший кофе, лучшие
пирожные, потому что ДК принадлежал профсоюзу
работников торговли. И когда я пришел туда, мне показали
зал. Темный, но огромный, какие-то страшные
потолки, страшные стены. Я говорю — давайте,
мы возьмем этот зал, сделаем все сами и проведем
мастер-класс. Мы его провели, а потом решили организовать
любительскую группу для взрослых. Так
началась школа. Потом постепенно мы стали вскрывать
заколоченные двери, и это стоило кошмарных
трудов! В течение года мы открывали помещение за помещением, отдирали смолу, чистили.

Летом 1998 года я беру две тысячи долларов в долг,
успеваю купить стройматериалы для ремонта, и тут
разражается этот сумасшедший кризис. Это был
кошмар. Потому что мы с работниками договорились
на одну сумму, а тут они поняли, что деньги, на которые они рассчитывали, уже совсем не те деньги.
Но они оказались порядочными людьми, не запросили
больше. Мы сделали ремонт и в 1998 году открыли
школу. И началось. Если в 1997 году у нас занималось
человек сорок, то с 1998-го пошел сумасшедший
вал народа, потому что это было совершенно
новое для города направление. У нас занимались
около двухсот взрослых и ста детей, то есть мы резко
поднялись на другой уровень, и по количеству народа,
и по качеству происходящих событий. Потом
у нас появилась детская группа, из которой мы сделали
свою первую танцевальную компанию «Каннон
Данс». Детям было по 13—14 лет, но они настолько активно
занимались! Я видел результаты и начал ходить
по ДК и смотреть, что у них еще там есть. Как-то иду я по третьему этажу и вижу — какие-то двери
серьезно закрыты. Я начал их дергать. Мне говорят —
там зал. Прошу. Открывают. Темнота — глаз выколи.
Я захожу и просто обалдеваю, как Буратино в каморке
папы Карло. Потому что вижу — театр. Я походил
по сцене. Она, конечно, вся была кривая, вся
чем-то завалена, в ужасающем состоянии. Кроме
того, когда большой театральный зал профсоюзы отдали
под бильярд, они все кресла из карельской березы — тысячи кресел! — пустили под топор, оставили
штук сто двадцать, а остальные сожгли. Что-то продали, может быть. Из этого зала сделали просто
мебельный склад, со всего ДК собирали и складывали
туда мусор. Я начал просить — отдайте, тут
просто будут дети выступать! Отдали. Мы все раскидали,
помыли. И начали сами сначала делать какие-то проекты, потом я туда пригласил Сашу Кукина
и Игуан Данс Театр. И тут пришел к нам брать интервью
Паша Перец, который тогда, кажется, был редактором
Гаудеамуса, и сказал — слушай, а вот есть
«Комик-Трест», они тоже все время говорят про театр,
может, вас познакомить? Когда мы с ними познакомились,
у нас сразу появилось уважение и доверие
друг к другу. Мне кажется, это очень важно. Люди
пришли и начали пахать, работать на пространство.
У них был большой опыт, имя, а у меня ничего этого
не было, в мои задачи входило большей частью организовать
процесс, я все делал на ощупь. Начали
выпускать свои премьеры, много народу стало приходить.

Мы придумали название (надо было как-то отделиться
от ресторана и себя позиционировать) —
альтернативная сцена «С’Танция», от слова «танцы», «с» — современные. Название как-то легло на это пространство. Проблема была в том, что попорчено
было очень много, много унесено оборудования
и все каналы были нарушены. Там были жуткие
старинные диммера. Через какое-то время мне
удалось получить денег, и мы оснастили театр техникой — закупили свет, звук нормальный. И все это
развивалось достаточно неплохо, могло бы и дальше
развиваться. Все шло с такой скоростью, что просто
пар валил. Потому что был замкнутый цикл — школа,
группа, театр, зрители, которые потом шли в школу.
Почти восемь лет мы в таком режиме работали,
последние пять лет — с театром. И конечно, сейчас
я понимаю, что это был рай. Могло быть еще лучше.
Если бы не возникла история с Гергиевым. Давно
шли разговоры, и конечно, все это нас держало в постоянном
напряжении. В 1998 году я вложил свои
личные деньги, потом, когда начали делать театр, ребята
из «Комик-Треста» нашли инвесторов, которые
готовы были вложиться. Но руководство ДК… У нас
же как — сам не могу и другим не дам, чтобы дураком
себя не чувствовать. И это в данном случае сыграло
злую шутку с ДК. Директор была не стратег. Да
и не нужно ей это было. Она тянула деньги за аренду,
а о развитии не думала. Мне кажется, случись полная
активность ДК — его, может быть, и не сломали
бы. А так, какие аргументы у них были? Что они сносили?
Бильярдный клуб, бани, гостиницу. А мы… Ну,
школа, а кому дело есть до школы? Ну, театр…

В 2005 году мы провели последний фестиваль
и в течение трех дней съехали. Десять грузовиков
оборудования я увозил. Часть до сих пор гниет по подвалам, я не знаю, что с ним сделать. Арендой
мы не занимаемся, вот, лежит до лучших времен.
Мебель. Это был кошмар. У Фиссонов все-таки
была база, а у нас все было в Пятилетке — и офис,
и костюмерные, и аппаратура, и линолеум. Все это
можно было бы отстаивать, но на уровне огромного
здания, а не одного маленького театра. Хотя
прессинг был кошмарный. Шесть проверок за полгода…
Приходит к нам налоговая полиция, которой
дана команда «фас!»… Я не стал даже бунта
поднимать. И с другой стороны, я думал — наверное,
городу нужен более современный театр, эта
гергиевская идея обновления — я всегда был за. Но
на несчастье других свое счастье не построишь…
Здания до сих пор нет, хотя оно должно было уже
полным ходом функционировать.

Смысл в том, что государство разрушило практически
первый успешный негосударственный проект,
который работал и не зависел от его денег. С 1997 по 2005 год, пока мы были в Пятилетке, я ни копейки
не получил от города. При этом проводились фестивали
джаз-танца и музыки, молодых хореографов,
куча мастер-классов, мы разные компании привозили.
Это все было сделано либо на наши собственные
средства, либо на привлеченные, которые я добывал
на Западе. «Комик-Трест» тоже из-за низкой аренды
мог спокойно выпускать свои спектакли, играть
блоками. Когда они не выступали, пространство использовалось
под другие проекты, у нас была достаточно
согласованная политика. Но все это осложнялось
тем, что мы не знали, как будет завтра.

Эксперимент оправдал себя. Это не надо даже
сильно доказывать. Было пространство — убогое,
душное. Но это как храм — намоленное место, туда
ходили люди с хорошей душой. Мы очень жестко,
кстати, отсекали сомнительные коллективы. Все это
наполняло пространство определенным смыслом
и энергетикой. Это был на самом деле один из самых
энергетически приятных залов. Мы обеднили город,
потеряв его. Если бы вложить в это пространство денег,
это было бы настолько правильно, просто идиллия — Мариинка, Консерватория, тут же современное
искусство. Соединить их виртуальным мостиком.
Такая связь времен… В России привыкли мириться
с потерями, и это страшная вещь. У нас нет
уважения к частной собственности и к чужой деятельности.
У нас в любую секунду, если надо, уничтожат
кого угодно, что угодно — и плевать. Это было
всегда. Мы просто пришли и сделали дело. Своими
руками, как могли, и это работало. И по живому организму
топором — хрясь! Переломили хребет.

Вадим Фиссон, художественный руководитель
театра «Комик-Трест»

Идея появилась оттого, что нужно было как-то выживать. И мы, и «Каннон Данс» много ездили
по Европе и наблюдали, как там все происходит.
В каждом уважающем себя городе существует культурный
центр, в котором за условную арендную плату
молодые коллективы могут выступить, проявить
себя. Например, «Белую историю» мы делали в таком
культурном центре в Ганновере. Благодаря этим
центрам, которые дотируются правительством города,
создается среда, где есть пространство для эксперимента,
а если там еще оказываются рядом театральные
люди, музыканты, художники, то это
дает городу хороший импульс, новую энергию. Вот
что-то такое мы пытались два года тащить на своих
плечах в Питере. Пятилетка ведь была очень известным
театральным местом в свое время. Но когда
мы туда пришли, там был боулинг, это был ДК
Боулинга. Народ туда поначалу зазвать было очень
сложно. Это потом у нас там уже ломали двери, пытаясь
попасть на спектакли… Но в какой-то прекрасный
момент пришли большие дяденьки из больших
театров и сказали: здесь у нас будет вторая сцена.
Никто никого не спросил и не подумал о том, что
здесь уже есть сцена, что люди как-то работают и делают
это, в общем, неплохо, заполняют ту нишу в городе,
которая не заполнена. Вадик Каспаров там проводил
свои фестивали «Open look» и фестивали современной
хореографии. И вот в одночасье всего
этого не стало. Мы сделали фестиваль «Прощание
с Пятилеткой», на котором сыграли все свои спектакли,
и вышли оттуда. Такая грустная история.

С этим много связано сентиментальных моментов.
Там, если помните, стены были кирпичные.
Сначала мы думали как-то их облагородить, потом
решили — нет, так классно, такой особый колорит
присутствует. Один кирпич был вынут из стены,
и там зияла пустота. И мы туда поставили табличку:
«Кирпич находится на реставрации». Однажды, когда
мы проезжали мимо Пятилетки — там уже была
снесена одна стена, — на высоте третьего этажа мы
увидели эту надпись. Полуразрушенное здание и эта
надпись как воспоминание о прошлой жизни… Это
было очень… сентиментально. Потом, когда Вадик
проводил десятилетие «Каннон Данса» в Учебном театре
(они на тот момент оказались бездомными), мы
принесли ему в подарок кирпич и сказали: «Это тот
самый кирпич, мы его все-таки отреставрировали.
Осталось найти здание, куда мы его все-таки сможем
вставить».

Я не буду сейчас говорить, как я к этому отношусь.
Потому что было снесено, во-первых, уникальное
архитектурное сооружение, а во-вторых, там шла
жизнь. Там, кроме боулинга, еще что-то происходило.
Не замечать этого было нельзя. Была перспектива,
конкретная перспектива. Ощущение, что есть такое
место, которое мы можем содержать и куда ходит
зритель. Был энтузиазм, мы верили в театр, мы
в него до сих пор вроде бы верим, но… Когда тебе
двадцать пять, у тебя один энтузиазм, а когда сорок
шесть… Шутки кончаются.

Оксана Токранова, пресс-атташе Мариинского театра

Не новая, в общем, история, за мной никакого
первооткрывательства: как корабль назовешь, так он
и поплывет, как аукнется, так и откликнется, сколько
волка ни корми, он в лес смотрит… Когда-то был
на площади, где нынче памятник А. С. Грибоедову
и тракторообразное здание ТЮЗа, Семеновский
плац — там секли солдат, пропуская сквозь строй,
там состоялась гражданская казнь петрашевцев…
А потом построили здание для Театра юного зрителя,
переехал театр на площадь, которую назвали
Пионерской, жил-поживал, радовал, но место свое
взяло, утащило театр в черную дыру громких скандалов,
художественных пшиков и редких, но памятных
удач… Это я к чему? На месте ДК Первой пятилетки
нынче яма, котлован, огромный, зияющий
своей серостью и потихоньку подъедающий окрестные
переулки и дворики. Заметьте, как расползается
грязь от этой дыры по окрестностям, как перегораживают
дороги, как шум строительства, шум борьбы
с подземными водами поглощает все другие, жилые,
житейские шумы. А ведь на короткой памяти
ленинградцев-петербуржцев сколько всего в ДК случилось,
сколько всего с ним было связано… Мы, да
к чему обобщать, я помню ДК странным, неуютным,
брошенным пространством с коридорами в никуда,
комнатами, лестницами, помню крохотную дэкашную
сцену и неудобные, как в кинотеатрах, кресла,
в которые как ни сядь — сползаешь в гладенький, полированный
не одной сотней поп зев. Помню вахтершу
за стеклом.

Помню театр Фильштинского. Сколько раз мы
смотрели «В ожидании Годо»? А сколько раз шел,
столько и посмотрели. Мы поступали в Академию,
а курс Фильштинского с Хабенским, Зибровым,
Пореченковым, Трухиным и другими яркими, интересными,
энергетически сногсшибательными молодыми
актерами выпускался, уходил. А выпускник
другого мастера — Малочевской — режиссер
Бутусов поставил дипломный спектакль «В ожидании
Годо». На него мы и бегали в «Перекресток»
или «Театр на Крюковом канале». А ведь это был манифест,
настоящее поколенческое высказывание —
когда сбивается дыхание от желания сказать, сделать,
доказать, когда зрители в набитом под завязку
зале в унисон с артистами переживают и проживают
происходящее, когда нет зрителей и артистов,
а есть одна бесшабашная, нахальная, дерзкая, хохочущая,
паясничающая, плачущая компания единомышленников,
когда вообще забываешь, что это —
театр. Ни до, ни после не было такой вовлеченности
в спектакль. Ни до, ни после. Потом спектакль перенесли
на другую сцену, казалось бы, и место более
приспособленное, оснащенное, удобное, и пожил
спектакль в театре при абсолютных аншлагах много,
но ведь, эх, да другой уже был расклад… А ведь
не случайно все настоящие театральные реформаторы
создавали, выбирали себе не стандартное, принятое
пространство, а что-то специальное, духу их
исканий отвечающее. Этот неуютный, облезлый зал
в ДК Первой пятилетки сам по себе был манифестом
«живого», молодого и горячего театра. Потом
театр кончился. Потом снесли здание. Теперь на месте
ДК — котлован. А на месте некогда знаменитого
театра Комиссаржевской на Офицерской, недалеко
от угла Крюкова и Декабристов, где стоял ДК, давно
уже стадион им. Лесгафта. А «Перекресток» и стал
перекрестком: кто-то пошел налево и перебрался
в Москву, кто-то направо, а точку, в которой все пересеклись,
сравняли с землей. Пока.

Материал подготовила Е. Гороховская
Фото Р. Лашкова
Февраль—март 2009 г.