В этом году исполняется 1150 лет Великому
Новгороду и двадцать лет фестивалю «Царь-сказка».
Название не сразу укоренилось. Эпический, мифологический
и фольклорный уклон появился на четвертом
по счету фестивале. На сайтах он называется
«Kingfestival», ибо для иностранцев сочетание сказки
и царя непонятно. Если же перевести англоязычный
вариант обратно на русский, то непонятным
становится «королевское», царское величие этого
действительно международного, демократического
и к молодой аудитории устремленного театрального
съезда. Место его проведения — массовая застройка
Новгорода и театр Малый, который расположен
в неприметном здании под двумя этажами детской
музыкальной школы. В труппе Малого — 11 актеров,
управляют фестивалем две сестры — художественный
руководитель театра и фестиваля
Надежда Алексеева и арт-директор Татьяна
Боброва. В этой не царской
обстановке «Царь-сказка» в десятый раз
(фестивали проходят
через два года) собирает
интересный интернациональный
репертуар,
устраивает мастер-классы, вовлекает в работу
взрослое и молодежное
(студенческое)
жюри. Сотрудничает
с консульствами, фондами,
министерствами
культуры, фирмами
разных стран. Это помогает
практическому
осуществлению фантастического
проекта, каковым,
без сомнения, является
«Царь-сказка». На этот раз среди участников
и гостей были театры Германии, Дании,
Болгарии, Швейцарии, Литвы, Венгрии, Латвии,
Израиля, Кореи, Сингапура, Испании, а также наши,
из Москвы, Санкт-Петербурга, Новгорода.

Наград удостоились пять коллективов — наиболее
талантливые, зрелищные и умные сказки, легенды,
классические фабулы мира. Лучший спектакль
для молодежи — «Шинель» по Н. Гоголю (театр
«Кредо» из Болгарии). Лучший спектакль в жанре «театр
рассказчика» — «Беовульф» («The telling theatre»,
Дания). Лучшая актриса — Нора Пальшо в спектакле
«Неведомое» («Central Europe dance theatre and Eva
Duda», Венгрия).

Абсолютный победитель — «Легенда о Харуке».
Лучший спектакль для детей — «Ваня Датский».
О них и пойдет речь.

ВЫПЕЧКА

Б. Шергин. «Ваня Датский». «Ведогонь-театр»
(Зеленоград).
Режиссер Павел Курочкин,
художник-постановщик Кирилл Данилов

Н. Табачкова, В. Семеин в спектакле.
Фото из архива фестиваля

Основным материалом, в том числе и реквизитом,
детского спектакля «Ваня Датский» является
тесто. В крайнем случае — мука. Когда главная героиня
стареет, на голову ее сверху сыплется белая
мучная струйка, превращающая волосы молодухи
в седину. А начинается все так: мастерица и ее подмастерье
замешивают на наших глазах тесто, разводят
огонь в печи, садятся за стол, вооруженные скалками
и ножами, и начинают будничную пекарскую
работу, которая завершается тем, что из печи вынимают
прекрасный по виду каравай, на верху которого
румянятся корабли с мачтами. Кажется, хрустят
корочки морских берегов, расходятся завитушками
волны, стоят крепости с башнями и пушками, что
словно дымятся от только что произведенных салютов…
Если что и придумано в описании этого чудо-каравая, так только из симпатии к затее — спектаклю,
построенному на рукоделии, но по смыслу серьезному
и веселому.

В основе — сказка Бориса Шергина, вернее, не сказка, а сказ о том, как Ваня, архангельский житель,
эмигрировал в Данию, там женился, обжился, обзавелся
детьми, а потом потянуло его домой — и как
состоялось его возвращение. Прозрачные аналогии
с эмиграцией из отечественного прошлого смягчены
современным пониманием этого процесса — в нем
теперь нет ничего трагического. Нормально для современного
молодого человека любопытство, желание
расширить жизненные горизонты, испытать
себя. Да и внимание авторов спектакля — а это режиссер
Павел Курочкин и актеры Наталья Табачкова
и Вячеслав Семеин — направлено на другое. На сказочное
и бытийное переживание разлуки. Матери
и Сына. Так что пекарша и ее помощник, творя руками
каравай, успевают разыграть-рассказать про то,
как Ваня, убежав из дома в четырнадцать лет и не видя матери тридцать, тайком приплывал на попутном
корабле в Архангельск, покупал у постаревшей
матери пирожки и не узнанный ею отбывал в Данию.
Чем не Пер Гюнт по-русски? По наивной сказочности
и символизму побега-возвращения? От себя —
к себе?

В. Семеин, Н. Табачкова в спектакле.
Фото из архива фестиваля

Актеры «Вани Датского» — харизматичны.
Благодаря им сказка обретает животворную энергию
народного зрелища. Это и совершеннейшие национальные
типы, и умелые скоморохи. Они похожи
друг на друга, как будто и в самом деле родственники, — здоровые, сильные люди, с открытыми лицами
и светлым, радостным мироощущением. Когда дело
дошло до первых Ваниных впечатлений, которые он
почерпнул из рассказов чужеземных моряков с торговых
кораблей, заходивших в архангельский порт,
пекарша и подмастерье соскочили со своих рабочих
мест и наскоро, но с хорошим вкусом к пародии показали
и Африку, и Испанию, и еще какие-то дальние
страны.

Свет и радость не исчерпывают настроений спектакля.
Чем дальше, тем печальней звучит рассказ,
все-таки жанр «Вани Датского» — «театр рассказчика», в данном случае пары рассказчиков. Приметы
разлуки и быстротекущего времени в виде кулинарных
дополнений (еще кораблик, еще башенка, еще
волнистая линия-морщина) появляются на заготовке
из теста. Голоса рассказчиков становятся тише.
Луч света освещает материнскую голову, покрывающуюся
сединой. Из музыкального богатства спектакля — а это частушки, припевки, народные
песни, фольклор — выделяются
грустные распевы, исполняемые матерью.
Эпизоды с сыном, который покупает
у матери пирожки и тайком
оставляет ей небывалые деньги, полны
лиризма и даже психологичности. Эти
эпизоды, по-сказочному повторенные
трижды, подводят к ожидаемой, конечно,
кульминации — мать понимает,
что сын здесь, что это он трогательно
и нежно готовит ее к свиданию после
тридцати лет разлуки. Да и сказка
должна закончиться хорошо, сын по желанию своей датской жены вместе
с детьми сначала гостит, а потом и вовсе
остается дома, как бы подчиняясь
завету «где родился, там и пригодился».

Драматическая середина спектакля
не кажется проформой, это и есть его
глубинное содержание, то, ради чего написана и поставлена
сказка. Борис Шергин, рассказчик во втором
поколении, автор самобытных произведений, не писал волшебных сказок. Его исторические и приключенческие
были и сказания, сатиры с поморским,
северным духом правдоподобны. В них впечатляют
поэзия простоты, связь с просторами фольклора,
народность и вдохновленная народом литературность.
Шергина не раз экранизировали и ставили.
И его сказка не случайно выбрана, это вещь для
театра «Ведогонь» — программная. Пока что все получается:
колоритная и современная фабула, патриотический
и национальный пыл без неприятных акцентов.
Соединение сказа и ярмарочной зрелищности.
Театр рукотворный и открытый для зрителя.

МИР КАК АППЕТИТ

«Легенда о Харуке». Театр «TUIDA» (Южная Корея).
Режиссура и сценография — Бай Йо Сап

У европейцев всегда сохраняется трепет перед загадками
Востока. Все-то оттуда мудрее, а театр — театральнее.
И каждая встреча с театром Востока доказывает, что, во-первых, смирение Европы частично
обоснованно, а во-вторых, что имеет место недооценка
самих себя. Мы, то есть Восток и Запад,
не только разведены и не понимаем друг друга от
века, но и в определенном отношении сближены.
Особенно когда речь идет о мифологии, об эпических
корнях. Они едины, лишь разветвления общего
человеческого древа уводят далеко от ствола
и делают знакомое незнакомым. Как говорил Виктор
Шкловский, «сказки постоянно рассыпаются и снова
складываются на основании особых, еще неизвестных,
законов сюжетосложения».

Мировая память фиксирует немало сказок о нездоровом
аппетите. Была же русская сказка о глиняном
мальчике. Он ел все подряд, пока не наткнулся
на козлиные рога и не рассыпался. У греков есть миф
о фессалийском царе Эрисихтоне, которого боги наказали
неутолимым голодом. Рассказывают о сюжете
малайской сказки — и он ближе всего
к Харуку — о солнце-людоеде, которое
слопало свою мать. Бездетность,
поздний ребенок нестандартного происхождения,
с которым обязательно
случается что-нибудь тоже нестандартное, — темы всемирно устойчивые.
В экзотической театральной картинке
начинает проступать и припоминаться
нечто родное, чаще всего
детское и сказочное. Поэтому нет ничего
удивительного в том, что спектакль
южно-корейского театра TUIDA
так нравится русским зрителям, да и вообще — нравится.

Сцена из спектакля.
Фото из архива фестиваля

«Легенда (или Сказание) о Харуке» — комически-философский эпос.
История о приемыше, богоданном
престарелым родителям. История
о том, как его пестовали, кормили, вырастили,
а Харук никак не мог остановиться
в росте, аппетит его рос не по дням, а по часам, он съел в порядке
живой очереди припасы, всяческую
живность, потом съел своих родителей
и весь мир. Так что «подлинная» версия сотворения мира согласно
«Легенде о Харуке» заключается в том,
что этот мир находится в… животе.
Спектакль тем и кончался — в плоском
светящемся круге по-домашнему уютно,
не хуже, чем прежде, расположились
мать и отец Харука. А в театральном
смысле этот же ход от абсолютных
объемов к относительным проделывали
актеры, которых заменяли сначала
куклы, небольшие и гигантские, а потом — тени, силуэтный театр и, наконец,
кукольные крохотные фигурки, двухмерные,
как бы нарисованные на книжной странице.

Зрители, разумеется, оценили театральную раму
спектакля. Она состояла из оркестрика, участники
которого то и дело вторгались в ход событий, разворачивающихся
внутри рамы, они шутили и хохмили,
поддавали жару, но работали на сюжет, а не на себя.
Они же стали жертвами голода все растущего ввысь
и вширь Харука. В прологе, перед тем как явились на сцену старики, солисты оркестрика показывали фокусы,
разные гимнастические штуки, да и превращение
оркестрантов с барабанчиками, с флейтой, с ксилофоном
из бутылок, подвешенных к поясу, в персонажей
происходило на виду: переодевались и сгибались
от принятых на себя лет, актер для роли старика
прикрепил бороду, и так, прямо от интермедийного
станка, вошли в хижину, где жили дед да баба.
Сеульский театр не скрывает, что берет свое там, где
его находит у европейцев, — и фокусы, и открытые
сценические приемы. Без колебаний синтезирует
свою музыку и нашу клоунаду.

Сцена из спектакля.
Фото из архива фестиваля

«Легенда о Харуке» вся одета в белое, и это белое —
полотно разной фактуры, иногда грубое, как необработанный
лен, а иногда словно шелковое. Желтые,
солнечные лучи придают этой белизне теплоту, и кажется,
что космос не холоден, а тепл, что в нем, в этом
огромном, бесконечном брюхе, естественней, чем
в космосе, утвержденном наукой. Этот внутренний
космос и есть общий человеческий дом. Чего больше
в такой фабуле — юмора или отчаяния? Юмор
«матрешки» и отчаяние агностика легко уживаются,
сказка словно не придает собственной мудрости особого
значения. Иные моменты, до появления в биографии
почтенной четы сыночка-людоеда, простодушны,
как фарс. Заведенный от века порядок жизни,
когда старуха рукодельничает, а старик читает
вслух одну и ту же газету, которую все знают наизусть
(других развлечений не имеется), похож на сказочные
«порядки» наших бытовых сказок, плюс незлобивая
сатира на стариковство, на туповатое любопытство,
на скуку и взаимную, с годами накопленную
неприязнь. Эпический и фарсовый размах сливаются
в сцене родов — старуха имитирует схватки,
а старик (и его опыт более результативен) высиживание
яйца. Быстрый и катастрофический рост Харука
изображен в стиле кукольного трэша — кукла становится
все больше, полотняные плечи и туловище
занимают весь задник, и маленькие зрители замирают
от ужаса. Но не надолго, потому что великанские
габариты Харука в одну минуту сбрасываются.
Остается только «узи» его живота. То есть какое-то
предвкушение грядущего размножения или, напротив,
конца света.

И вот какой вопрос приходит в голову при просмотре
спектакля, сильного и диалектикой, и поэтикой:
почему восточный театр никогда не сомневается
в своих традициях, в том, что их надо беречь?
Почему, даже комбинируя свое с чужеземным, восточный
театр опирается на самые заветные правила?
И почему у нас любое новшество начинается с гонений
на традиции? Публика ахает и умиляется крепости
восточных театральных моделей. Режиссеры
бросаются на них с аппетитом Харука. Про свои не хотят и слышать, бегут прочь, занимая у Востока
и прилаживая к себе эти самые модели. Традиция
для европейцев — слово хулы или, по крайней мере,
негодной умеренности, творческой апатии. В то время
как Восток, с присущей ему дальновидностью,
в традиции находит неиссякаемый источник нового.
Ибо нет ничего нового, что не было бы хорошо
забытым старым.

Май 2009 г.