Петербургский театральный журнал
16+
ПЕРВАЯ ПОЛОСА

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА

ПРОЩАЙ И ПОМНИ

Д. Богославский. «Тихий шорох уходящих шагов».
Драматический театр им. А. С. Пушкина (Красноярск).
Режиссер-постановщик Олег Рыбкин, сценограф Игорь Капитанов

В самолете по дороге в Красноярск я начала читать купленную накануне документальную книгу «Детство 45-53: а завтра будет счастье». В ней собраны воспоминания самых разных людей о том, как они росли в послевоенные годы. О том, как жили в коммуналках и бараках, как учились в школе, что ели в эти голодные годы, как одевались, в какие игры играли во дворе, как общались с пленными немцами и возвращающимися из лагерей родственниками. Драгоценные свидетельства ушедшей эпохи, трогательные и страшные, забавные и жуткие, потрясающие правдивостью рассказы. Автор-составитель книги Людмила Улицкая пишет в предисловии: «Все больше забытого, и все мы беднеем от этого забвения. <…> То, о чем мы не смогли рассказать словами, дополнят потрепанные и выцветшие фотографии из семейных альбомов». В книге их много, на форзацах и разворотах, отделяющих одну главку от другой. Портретные и групповые, сделанные в ателье (там люди выглядят нарядно и торжественно) и снятые в квартирах, на фоне скудного быта или на улицах, рядом с памятниками и фонтанами. Лица, в которые хочется вглядываться. Улыбки, светящиеся из далекого далека.

В первый вечер в Красноярске, попав на спектакль Олега Рыбкина на Камерной сцене театра драмы и взяв в руки программку, я увидела те же черно-белые не очень четкие старые фотографии. Деревенский заборчик и возле него девочка в валенках, укутанная в толстое мешковатое пальто. Другая девочка в панамке и суконном костюмчике едет на трехколесном велосипеде. Коротко стриженный подросток сидит на фоне яркого настенного ковра. Улыбающаяся девчонка в косынке на лавочке. Испуганная малышка с огромным бантом. Как будто иллюстрации книги Улицкой! Потом я поняла, что это герои спектакля — пятеро детей, уже давно ставших взрослыми, даже немолодыми. Но первое ощущение оказалось верным: спектакль говорит о том же — о забываемом и потому умирающем прошлом, о необходимости, даже обязанности сделать «усилие воспоминания».

Пьеса белорусского автора Дмитрия Богославского с таким завораживающе звукописным названием «Тихий шорох уходящих шагов» отмечена, как и другие его тексты, на разных драматургических конкурсах (финал фестиваля «Любимовка-2012», шорт-лист Независимой литературной премии «Дебют»-2012, победа в интернет-голосовании «Конкурса конкурсов»). Как и «Любовь людей», уже востребованная театром, эта пьеса ставится в разных городах и странах. Красноярская драма показала свою премьеру весной на VI Фестивале современной драматургии «Драма. Новый Код», осенью «Тихий шорох…» вышел в Беларуси; готовятся другие постановки.

Здесь традиционные для нашей литературы темы — потеря дома, разорение родного гнезда, разрыв внутрисемейных связей, утрата памяти о прошлом и, как следствие, полная растерянность и опустошенность в настоящем. Место действия — внутренний мир героя, Александра, человека средних лет, похоронившего отца и мать и пытающегося сохранить родительский дом, где он вырос вместе с сестрами. Все персонажи, которых зритель принимает за реальных людей, на самом деле — фантомы, рожденные гаснущим сознанием человека, находящегося между жизнью и смертью. Не новизна мотивов или конструкции оказывается условием художественного успеха драмы. Все дело, наверное, в умении Богославского создать томительную атмосферу неопределенности, маеты, беспокойства героя, к которой подключается читатель пьесы и зритель спектакля. Вопрос, волнующий Александра, оказывается до неловкости откровенным: ему мучительно необходимо узнать, любил ли его отец. В устах взрослого мужчины слова «Папа, ты меня любишь?» звучат детской беззащитной мольбой — герою нужна хоть какая-то опора в этом распадающемся мире. Держит публику в напряжении и почти детективная интрига: старшие сестры после смерти отца задумали дом продать, Александр сопротивляется, пытается найти выход, а тем временем уже и сам не понимает, где реальность, где сон, где спиритический сеанс, а где сеанс психоанализа.

С. Селеменев (Александр). Фото А. Мищенко

С. Селеменев (Александр).
Фото А. Мищенко

Прямоугольное помещение поделено надвое длинным узким деревянным мостом, слегка горбящимся посередине. Он перекинут от одного белого экрана к другому, между дверными проемами, вырезанными в этих экранах. Кажется, мы видим только небольшой участок пути, в обе стороны уходящего в бесконечность. В дощатом настиле есть дверь, ведущая вниз, как будто в погреб. Когда ее открывают, видно, что изнанка двери — мутное, ржавое по краям зеркало. Хоть и достает из недр этого «погреба» Александр пачку старых фотографий и какие-то рыбацкие плащи, все же это не сундук, а зев иного мира. В первой сцене дверь откинута, торчит вогнанная между досок лопата, и двое деревенских дедков, Дмитрич и Юрасик, свесив ноги с помоста, сидят и отдыхают от трудов. И хотя разговаривают они о том, о сем, о жаре и ценах в магазине, а диалог их — обманчиво забавен (старики не слышат друг друга и отвечают невпопад), кажется, что беседуют они у открытой могилы, как могильщики из известной пьесы. Не думаю, что ассоциация произвольна, ведь Александр — немного Гамлет, потому что защищает память об отце, а сам отец — как Призрак, раз является ему неоднократно.

Подробная, психологически достоверная игра Василия Решетникова (Дмитрич, отец Александра) и Валерия Дьяконова (друг Дмитрича Юрий) заставляет зрителя безусловно верить в реальность героев. Юрасик — заскорузлый от сельских работ, иссушенный солнцем, жестковатый, крепкий. Дмитрич — беспокойный, растерянный после смерти жены, с которой прожил 52 года. Жалуясь, восклицая и сетуя, старик хватается за сердце. Жанр разбивается неожиданно: оказывается, на приеме у медиума Альберта (Артем Рудой) Александр (Сергей Селеменев) был перемещен в разум и тело умершего отца и разговаривал с Юрой. Кабинет медиума обозначается поперечными тенями на стенах (похоже на жалюзи), а все остальные сцены иллюстрируются фотографиями, которые проецируются на экраны справа и слева: деревенский дом с заколоченными окнами, или чисто убранные светлые горницы, или самовар на столе, или кладбище, надгробия, или рисунок обоев и семейные фото в рамках. Снимки притягивают взгляд, на них очень узнаваемая подлинная жизнь. Но она где-то далеко и давно. А в пространстве осязаемом, на расстоянии вытянутой руки, невозможно понять, что подлинно, а что морок, бред. Сцены проигрываются несколько раз, повторяется диалог отца и сына о том, как нужно чистить колодец, Александр бесконечно просыпается и продолжает видеть сны, потом заболевает и бредит, позже и вовсе выясняется, что он спустился в колодец и бесследно пропал, и вот уже сестра Анна его ищет, обращаясь за помощью все к тому же к медиуму. Но это только следующий этаж иллюзии.

В. Решетников (Дмитрич), С. Селеменев (Александр). Фото А. Мищенко

В. Решетников (Дмитрич), С. Селеменев (Александр).
Фото А. Мищенко

Актеры красноярской труппы не проигрывают в подлинности документу — настоящим жизненным фотографиям, на фоне которых они существуют. Игра их плотная, конкретная, но без лишних утяжелений и украшений. Вот помянуть отца на кладбище собираются старшие сестры Александра. Разбитная грубая Зина (Тамара Семичева), бравирующая своей жалкой тягой к спиртному. Несколько стертая, хотя и устроенная в жизни Людмила (Лариса Селеменева), как будто с детства затерявшаяся между членами большой семьи и не умеющая заявить о себе. Тут же вертится ее муж Олег (Марк Парасюк), неловко влезающий в разговоры. Эмигрантка-неудачница Наталья (Галина Дьяконова) хочет продемонстрировать деловую хватку и заграничную раскованность, но внутренне напряжена и зажата. И, наконец, Анна в строгом глубоком исполнении Галины Саламатовой — единственная из сестер принявшая сторону Александра, кроткая, сильная своей добротой и жертвенностью. Родственники в сборе. Нарезают колбаску-огурчики, разливают водку. Зинка куражится, пускает слезу, потом дурным плачущим голосом затягивает «мамину песню» — колыбельную. Ее унимают, но скандал разгорается, торжественный момент воссоединения семьи на кладбище смазан — но вроде бы по плану, таков ритуал. И все разыграно как по нотам, очень точно и при этом легко, в одно касание.

При всей узнаваемости характеров и типичности выстраиваемых взаимоотношений здесь вовсе не бытовая манера игры. Где-то на втором или третьем плане мерцает понимание того, что персонажи — проекции сознания Александра или, наоборот, проникшие в его мир призраки. Есть различие в том, как существуют в спектакле ансамбль актрис, с одной стороны, и Сергей Селеменев — Александр, с другой. Он гораздо более открыт, распахнут, ему даны эмоциональные выплески, нервные вспышки. Надломленный и отчаянно одинокий герой мучается и мечется, пытаясь отвоевать прошлое, в котором все было устроено «правильно», по-человечески. Селеменев раз за разом в течение спектакля проигрывает диалог о колодце (конечно, метафорический): в первый раз заторможенно и удивленно, потому что отец появился неожиданно, а после уже наскоро, стараясь быстрей дойти до главного («Ты меня любил?»), еще позже по законам сна отец и сын меняются ролями, и актер, нахлобучив кепку Дмитрича, накинув ватник, тут же меняет осанку, походку, интонацию, делаясь суровее и старше.

Режиссерская партитура Олега Рыбкина включает мизансцены-рефрены, тонкие световые переходы, музыкальную ткань, в которой слышны то тоскующий голос саксофона, то тревожные фортепьянные аккорды. Игра с публикой также входит в режиссерские задачи: в антракте заинтригованных зрителей просят переменить «диспозицию» — пересесть напротив, зеркально, по другую сторону помоста, для «полноценного восприятия спектакля». Перемещение в пространстве не дает какого-то иного видения, но рифмуется с состоянием героя, путешествующего между мирами. Рыбкину важно оставлять неясное и мистическое в пьесе по-прежнему неразгаданным и таинственным, а смысл высказывания приходит к нам не в цепи логических рассуждений, а в эмоциональном переживании кульминационного момента. Когда Александр пытается выкупить у сестер дом с помощью денег, оставленных ему медиумом, в пачке оказываются не купюры, а старые черно-белые детские фотографии. Они рассыпаются по помосту, плывут проекциями на экранах, а Наталья, Людмила, Анна и даже Зина перебирают дрожащими руками фотокарточки, шуршащие, как сухие осенние листья. Тихий шорох уходящих шагов. Возможно ли задержать удаляющееся от нас прошлое, сделав «усилие воспоминания»? Наверное, если тщательно и не ленясь почистить колодец.

Ноябрь 2013 г.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

*