А. Чехов. «Попрыгунья».
Совместная работа курсов
профессора В. М. Фильштинского
и профессора В. И. Фирера, СПбГАТИ

«Попрыгунья» — рассказ-мщение. В нем Чехов
неблагородно и недружески мстил во второй реальности
другу Левитану за роман того в первой реальности — с чеховской лирической
собственностью Ликой Мизиновой
(у героини, Ольги Ивановны, внешность
Лики), заодно предав огласке
роман Левитана с сорокадвухлетней
Софьей Кувшинниковой. Как бы воспев
в образе Дымова, а на самом деле
не пощадив попутно ее мужа, доктора
Дмитрия Павловича Кувшинникова,
который, в отличие от доктора Дымова,
не умер от дифтерита, а прожил со своей
женой до конца дней. Надо сказать,
меня сегодня больше всего интересуют
чувства Д. Кувшинникова, закрывшего
журнал «Север», где была напечатана
«Попрыгунья». Возмущенный
Левитан порвал с Чеховым на три
года, Софья тоже на сколько-то, все
громко, звонко, но в конце концов
все снова стали общаться, и был только
один человек, который более никогда
не подал Чехову руки. Это доктор
Кувшинников. Провожавший его
когда-то на Сахалин, помогавший
любовнику жены Левитану вернуться
в столицу, когда того выселяли за черту оседлости… Левитана простил,
а Чехова нет. Вот уж, право, сюжет для
большого рассказа…

Для большого рассказа и взрослая
тема несмыкания мира естественно-научного и художественной
среды.
Ведь если убрать ироническое, ревнивое описание
«богемы», к которой провинциал-одиночка Чехов
никогда не принадлежал и в которой крутится
Ольга Ивановна, отыскивая «знаменитостей», то рассказ может выйти о том, как человеку художественных
пристрастий труден контакт с людьми науки
и нехудожественной, пусть и великой, практики…
Как преступно неинтересно бывает все кроме
«этюдов» — познания действительности через образ,
а не через научный опыт…

Это темы взрослые, а «Попрыгунья» — первый
учебный спектакль на III курсе В. М. Фильштинского.
С одной стороны, казалось не очень ясно, для чего
взяли в учебную работу этот рассказ. С другой — материал
выбран явно «на вырост»: путем чтения чеховской
прозы ребята усваивают «базовые» нравственные
постулаты: не надо охотиться за легкой
жизнью, Чехов презирает околохудожественную богему,
надобно работать, делать дело, а не тусоваться.
Пафос нужный и благородный.

Н. Толубеева (Ольга Ивановна), С. Серзин (Рябовский).
Фото Е. Головиной

Е. Антонов (Дымов).
Фото Е. Головиной

Спектакли в аудитории — по определению спектакли
«бедные». Курс художников В. Фирера раскидал по сцене несколько подрамников с раскрашенными
«холстами» (ничего нет — только цвет: восхищайся
этим «ничем»! Вот Ольга Ивановна и восхищается…).
Несколько станков, сдвинутых к середине,
образуют единый помост — место довольно долгих
выступлений «богемы» (каждый из студентов имеет
свой этюд, рассказ вообще размыт этюдами) и кровать,
на которой возлежит то и дело в часы досуга
Ольга Ивановна. На помост, «смазав карту будня»,
небрежно кидают разноцветные полотнища — то ли
палитра Рябовского, то ли краски жизни…

Я видела тот состав, где Ольгу Ивановну играла
Надежда Толубеева, из всех своих родственников
больше всего похожая на бабушку — александринскую
актрису Тамару Ивановну Алешину.
В прошлом номере «ПТЖ» писал, что серьезные
актерские дебюты в нашем уездном городе редки
и сплошь связаны только со школой Фильштинского.
Вот и «Попрыгунья» — ранний дебют Надежды
Андреевны Толубеевой, неожиданно темноволосой
(Ольга Ивановна блондинка), серьезной, будто стыдящейся
того, как живет ее героиня, но стоически
проходящей с Ольгой Ивановной весь путь взросления.
Здесь нет самоидентификации, отношение дается
сразу.

Спектакль получился о том, как, проносясь галопом
по жизни (Ольга Ивановна вприпрыжку скачет
по 51-й аудитории «от портнихи к художникам»), можно потерять себя. Это назидательнее, чем
у Чехова, местами по-учебному наивно (например,
ведут повествование два «Чеховых» — ход в дурном
смысле «самодеятельный», да и исполнено плохо…).
Из персонажей больше других запоминаются
живописный Рябовский (Семен Серзин) и «разночинского» вида друг Дымова Коростелев (Михаил
Касапов) — персонаж подлинный, непоказной
и именно чеховский.

В финале спектакля герои распахивают занавеси
задника — и за ними открываются окна: настоящая
стена, тусклый свет… жизнь. В окна аудитории,
повернувшись к нам спинами, смотрит то ли толпа,
пришедшая на похороны Дымова, то ли молодые актеры.
Так или иначе, искусственный свет ненастоящей
жизни погас, надо всмотреться в действительность.
Вот она, за окном. И что завтра? Надо жить,
надо жить…

Май 2009 г.