Т. Курентзис.
Фото из архива автора

На нынешнюю «Золотую маску» я ехал не за театральными откровениями: интрига оперного
конкурса с очевидным лидерством гениального
«Евгения Онегина» Дмитрия Чернякова была проста.
Путешествие из дождливо-промозглого Петербурга
в наливающуюся весенним солнцем Москву стоило
совершить ради двух вечеров: на конкурсных
гастролях в столице выступал Теодор Курентзис
во главе труппы Новосибирского государственного
академического театра оперы и балета. Забегая
вперед, скажу: эта поездка стала самым сильным
музыкальным переживанием не то что за нынешний
год — за очень долгое
время. Начать, вероятно,
следует со скупых
фактов. Факт первый:
на такое совершенство
игры, какое демонстрировали
оркестр и хор
Новосибирского
театра
на двух гастрольно-конкурсных
спектаклях
«Золотой маски», сегодня
не способен ни один из отечественных
оркестров.
Факт второй:
ничего подобного интерпретации
Теодором
Курентзисом «Леди Макбет
Мценского уезда»
Шостаковича
в отечественном
дирижерском искусстве
не случалось уже
давно. Оперный процесс
последних лет настолько
приучил к девальвации
дирижерской составляющей
спектакля, что за совершенство музыкального
воплощения
новосибирцам можно простить
даже вполне очевидные противоречия, возникавшие
между музыкой и режиссурой в обеих постановках.
Хотя безыскусный «Фигаро» в местами беспомощной,
местами назойливой режиссуре Татьяны Гюрбачи
совершенно несопоставим с монументальным трэшем
«Леди Макбет»
Генриха Барановского.
Этот спектакль очень
тяжел для восприятия — в сравнении с продукцией
Барановского опусы
главного enfant terrible
нашей оперной сцены
Юрия Александрова кажутся
целомудренными
фантазиями. Но в какой-то момент шизофренический
сюр постановки
начал работать — и волей-неволей спектаклю
Барановского пришлось
подчиниться.
Хотя и на «Фигаро», и на «Леди Макбет» все больше
вспоминался другой
«масочный» спектакль новосибирцев — «Аида». И самому дирижеру, выворачивавшему вердиевскую
партитуру швами наружу, и оркестру, только
учившемуся под руководством Курентзиса говорить
на новом музыкальном языке, до совершенства нынешних
спектаклей было еще очень далеко — страшно
подумать, чем обернется будущий «Макбет»
Чернякова — Курентзиса, постановка которого намечена
в НГАТОБ на будущий сезон.

Уникальность интерпретации «Леди Макбет» такова,
что и сопоставить ее не с чем. На ее фоне меркнет
и триумфальная «Свадьба Фигаро» — пусть
и не столь бесспорная в сравнении с концертным
исполнением той же оперы двухлетней давности.
Воздав должное уникальному певческому ансамблю
новосибирского «Фигаро», отметим, что именно
Шостакович Курентзиса стал центральным событием
нынешней московской гастроли новосибирцев.
При всем своем драйве и чумовой страстности «Леди
Макбет» обладает какой-то почти клинической бесстрастностью.
Никакой театральности — одна лишь
хроникальная явь. «Fatti reali», как сказали бы итальянские
веристы. Антракт к седьмой картине оперы,
абсолютный дирижерский триумф Курентзиса,
исполнен какой-то животной радости. В любовном
спарринге третьей картины — никакой порнографии,
в которой обвиняли Шостаковича, только констатация
медицинского факта. Да и вообще: «Леди
Макбет» обычно играют и поют с типично русским
упоением собственной погибелью, а у Курентзиса
этой рефлексивной гнильцы днем с огнем не сыскать.
Наоборот, есть отстраненность пассиона: как
ни крути, а вторая опера Шостаковича — почти что
русские «Страсти».

 

 

 

Есть в этом какой-то театроведческий мазохизм:
сидя на оперном спектакле, позабыть о творящемся
на сцене, закрыть глаза и с наслаждением отдаться
музыке. Такой роскоши нам уже который год не позволяют ни в одном оперном театре обеих столиц
(разве что в московском театре Станиславского
и Немировича-Данченко, когда за пультом оказывается
удивительный Феликс Коробов). То, как у Курентзиса
звучит оркестр, хочется расписать, каталогизировать,
уложить на полочку — на будущее: даже
самая совершенная запись не передаст и толики курентзисовского
совершенства. Записать или описать
его — пусть и соблазнительная, но утопия. Гобои,
плачущие, как дудуки. Саспенс тишайших ударов
большого барабана в сцене появления Зиновия
Борисовича — леденящий триллер, чистый Хичкок.
Язычки кларнетового пламени, жгущие нутро отравленного
грибками Бориса Тимофеевича, — усиленное
Курентзисом эхо предсмертных конвульсий
Графини из «Пиковой дамы». Пиццикато, то ли отсчитывающее последние измайловские минуты,
то ли предательски выдающее сердцебиение отравительницы
Катерины. Пассакалия — точно по Святославу Рихтеру: «Струны — это вынутые человеческие
жилы». И так — три часа кряду.

Искусство Курентзиса экзистенциально, оно —
о вечных вопросах бытия. Курентзис — музыкант-провидец, наделенный способностью докапываться
до первоосновы исполняемой музыки. Его интерпретации — невероятный по насыщенности текст.
Кто-то вчитывает в исполняемое произведение всю
историю мировой музыки; поверяет Баха романтиками,
а Моцарта — импрессионизмом. Курентзис
поступает ровно наоборот: распутывая звуковой
палимпсест писанной эзоповым языком партитуры
Шостаковича, превращает его в изначальный авторский
текст. То есть не вчитывает, а вычитывает — отсылки
композитора к прошлому и современности,
его послания в будущее. Курентзис подчеркнул барочный
макабр шостаковичевских скерцо и барочную же
скорбь его пассакалий. Поймал падающую
на «Леди Макбет» тень немецкого музыкального экспрессионизма — совершенно берговское не только
буквой Sprechstimme, но нервно-взвинченным духом
начало третьей картины («Кто это, кто, кто стучит?»),
словно вынутое из какого-нибудь «Воццека». Усилил
сигналы, идущие от ранней оперы к поздним сочинениям, — лязгающая кастаньетами смерть «Леди
Макбет» потом вынырнет в Четырнадцатой симфонии.
Кажется, что Курентзис знает о музыке все. Он дарит счастье созидания музыки во всем ее совершенстве
и величии. Новосибирский маэстро ваяет
музыку со спокойной прямотой и властностью победителя.
В его искусстве напрочь нет диктата. Он повелевает — и дарит ощущение пьянящей свободы.

«Что такое гений? — приветливо спросили меня
по телефону. Это как Августин о времени: когда никто
не спрашивает, я знаю; когда надо это объяснить —
нет», — Элмер Шенбергер словно бы о Курентзисе
написал. Ни убавить, ни прибавить.

Апрель 2008 г.