С. Андрейчук.
Фото В. Постнова

У этого актера своя сцепка со зрителем. Не «хватает за душу», а именно цепко держит. Не оторваться от
артиста, который всегда в ансамбле, но и сам по себе,
будто думает свою думу, даже и в самых динамичных кусках роли. У Сергея Андрейчука, можно сказать, свой ключ, свой секрет артистизма: именно это
сочетание печальной мысли и легкости сценического
рисунка — хоть в Карандышеве, хоть в Пятачке, хоть
в «Золушке», хоть в бурлеске «Царя PIOTR’а».

Его Карандышев не зануда, не лох и не жертва. Финальный выстрел неизбежен и постепенно готовится
с первого выхода героя. Актер ведет своего персонажа по тонкой кромке, где сопрягается шутовское
и глубоко драматическое. Образуется дуга высокого напряжения. В спектакле его Карандышев внутренне сопоставлен с Ларисой (насколько Лариса — Маргарита Лоскутникова горестно самодостаточна, настолько Карандышев—Андрейчук яростно одинок
в ее присутствии) и с Робинзоном, шутом из выгоды (Александр Кабанов), — но, может быть, более
всего с Вожеватовым в исполнении Юрия Елагина.
Насколько тот хотел бы легко-легко проплыть по
жизни (а на деле весь напряжен, как струнка, чтобы оградить эту свою свободу), настолько персонаж
Андрейчука не упускает ни одного шанса вляпаться во
все уготованные ему капканы. С его серьезнейшими
намерениями и твердыми убеждениями, он — клоун,
и вся роль Андрейчука — это эквилибристика, клоунада при очевидной драматической полновесности.

Оба начала явлены убедительно. «Ястребы» сюжета — Кнуров, Паратов,
Вожеватов — числят Карандышева в шутах, и существенно, что «шутовство» артиста в этой роли переводит стрелку комического на
другой уровень. Именно художническое присутствие актера здесь важно, благодаря элементу клоунады образ артистически укрупнен. Он, Карандышев,
именно что «топорщится» (см. соответствующий пассаж в книге Б. О. Костелянца о пьесе). Это содрогания
самой жизни, может быть последние ее содрогания.

В праудинской модели детского спектакля Андрейчук чувствует себя как рыба в воде. Становящемуся сознанию зрителя чужды и противопоказаны
штампы. Притча о царе Петре, где герой и открывает мир, и строит его, забрала в свою орбиту голландца Харрита — Андрейчука. Этот персонаж — человек со стороны, погружающийся в ситуацию с головой, ирония и азарт равно присутствуют в игре
актера. В «Золушке» двуслойность, объемность сценического образа также драматургически обыграна.
Маркиз Па-де-труа тоскливо-жеманно подыгрывает
Мачехе, ее амбициозным дочкам. Затем стряхивает
это как наваждение и становится самим собой, легким, музыкальным,
вполне по-шварцевски грустно-волшебным.

С. Андрейчук (Карандышев), М. Лоскутникова (Лариса). «Бесприданница».
Фото Ю. Богатырева

С. Андрейчук (Пятачок). «Дом на Пуховой опушке».

Фото В. Постнова

…Наверное, это сценическая лирика в чистом виде — то, что мы видим у Сергея Андрейчука в «Доме
на Пуховой опушке». Праудинский парафраз на тему
книги Алана Милна и вообще лиричен: самосознание покинутых игрушек, попытка существовать в отсутствие Кристофера Робина. Разумеется, с сентиментальностью здесь нет ничего общего.

Мир осознается заново. Ансамбль спектакля производит сильное впечатление, как-то веришь, что
в мире, кроме них, ничего и никого больше нет. Именно тема оставленности — ведь Кристофер Робин был
демиургом этого мира — существенна в спектакле,
и Сергей Андрейчук внятно воплощает лирическую
доминанту в ее звучании.

Это, в общем, поражает. Артисты с серьезностью и одновременно с юмором живописуют новую
(в сущности, абсурдистскую) ситуацию, в которой
пытаются освоиться старые персонажи с их старыми мифами. Рядом с ужасно
усталым и стоически-упорным Винни-Пухом (Владимир Баранов), чье легкомыслие осталось в невозвратном прошлом, — неизменный и безотказный Пятачок—Андрейчук. Он
чаще всего молчалив, и от него невозможно оторвать
взгляд, потому что здесь сконцентрирована, повторюсь, лирическая составляющая горестного сюжета. Пятачок мужествен и меланхоличен, в каком-то
сардоническом контрасте со своим платьем с безмятежными розовыми оборками. Но он и воздушен.
Артист вновь ироничен — и вновь глубок. Посреди
персонажей, пытающихся заново сочинить свои новые-старые приключения, он рассеян, ибо погружен
вглубь, но он и принадлежит всем. Он словно воплощает душу всех этих потерянных, порой ожесточенных кукол и потому становится естественным лирическим ядром ансамбля. Беспредельная наивность
и горестная мудрость этого матроса на ковчеге спектакля — вот вам душа куклы и душа очередной праудинской истории, сыгранная Андрейчуком.

…Пока статья ждала публикации, актер сыграл
в последней праудинской премьере — в «Русском из
Чикаго». Здесь новая грань тех же особенных артистических качеств. В спектакле томительный сплав лирики и жгучей иронии, вернее сказать — сам процесс плавки и составляет неровный драматический
пульс действия. Режиссерский эквилибр превозмогает определенную ущербность текста. Здесь не роли,
а профили ролей. К тому же в наплывах-интермедиях персонажи еще более «осколочны». Условия игры
превосходно поняты актерами. Персонаж Сергея
Андрейчука, эмигрант, безнадежно влюбленный в героиню «медбрат», казалось бы, уж и совсем не рожден
автором для сцены: он вне игры и вне серьезных диалогов, он пятый угол в любовном квадрате, никому не
нужный со своей самоотдачей. В праудинской постройке актер,
может быть, — несущая «ось». Он, как
никто, совмещает в себе лирику,
горький иронизм — и исключительную легкость сценического дыхания.
Он еще и поет в этом странном спектакле — и переходы к пению у него так естественны и летучи, и так
легко потом включается детский хор.

В финале, в сцене закатного Рая, персонаж Андрейчука наконец-то, казалось бы, на месте — но именно он тут не готов примириться с неизбежным, лишь
он один продолжает задавать миру вопросы, определяя в финале окончательную, высшую планку этого, в общем, странного, какого-то беззаконного опуса Экспериментальной сцены.

Плясун и печальник, мастер гэга и паузы, артист
Сергей Андрейчук способен на роли огромного диапазона.

Декабрь 2006 г. — март 2007 г.