Лучшей рецензией на «Конька-Горбунка» (режиссер А. Молостов) было бы, наверное, восклицание «Во дают!..».
Тобольский театр носит имя П. Ершова, и «Конек…» для него — что «Чайка»
для мхатовцев. Опасения увидеть нечто скучно-хрестоматийное не оправдались: давно уже сцена
Выборгского ДК, ставшая полигоном унылых антрепризных опытов, не видывала такой искренней
актерской самоотдачи, и давно забыл его огромный холодный зал, что в театре бывает подобный
драйв. Взрослые, думавшие, что привели своих чад на стандартный утренник (по каким-то причинам перенесенный на вечер),
к середине первого акта уже радостно подскакивали в креслах и, визжа от восторга,
хлопали в ладоши — признаюсь, удержаться было трудно…

«Фантазия для театра» — такое скромное жанровое определение
дал московский режиссер своему произведению — оказалась разудалым
фолк-мюзиклом: не столько пышно, сколько остроумно оформленным,
на редкость изобретательным в постановочном плане и честно, весело сыгранным (о внешности актеров Левана Допуа, Константина Орлова, Игоря Колдачева, Олега Исакова, Евгения Пономарева
и проч. вообще промолчу, чтобы не быть заподозренной в женской пристрастности). При этом драматизм, таящийся между строф далеко не безобидной сказки, не был утрачен в изобилии клоунских париков и шутовских колпаков — напротив,
начинавшийся как лихое скоморошье представление, от сцены к сцене, от
трюка к выдумке, спектакль постепенно вырастал в серьезный разговор
о безумной стране, утратившей всякие нравственные ориентиры. Тут бы, кажется, и карты в руки:
две-три пародии, сальность, пошлый анекдот —
и готова «злободневная» комедия, рецепт известен. Но поразительно: в «Коньке» любые отсылки,
аллюзии, музыкальная эклектика, сленг, узнаваемые персонажи «из телевизора» (от городничего в кепке до рыжебородого шоумена) — остались в рамках безупречного вкуса,
а сцены почти трагического накала («На тебя донос, Ванюша…») — ироничны лишь в той мере,
в какой бывает «смех сквозь слезы».

Художник А. Паненков придумал
простую, но очень удобную сценографическую
постройку: поместил в центр площадки белую
конструкцию, отдаленно напоминающую смятый кусок исписанной бумаги — не то черновик,
брошенный Лицом от автора, не то письмо, им же не законченное. «Станок» претерпевал множество трансформаций: вращался, складывался, открывались люки (они же «три котла»)… и, наряду с огромным пером, не только радовал глаз законченностью «картинки», но и диктовал мизансценический рисунок. В условиях открытой игры, когда один актер исполняет несколько ролей, это было особенно уместно, и «номера» (к примеру, танец «жар-птиц», решенный почти в эстетике кабаре)
не выглядели «вставными». Поразительно — и радостно, потому что есть еще, оказывается, театры, где умеют смеяться,
а не зубоскалить, играть — а не наигрывать и не шарахаются от «пафоса», как от чумы.