Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

БАЛЕТ КАК ЖИВОПИСЬ И ТАНЕЦ КАК РИСУНОК

П. Чайковский. «Щелкунчик». Мариинский театр.
Музыкальный руководитель и дирижер Валерий Гергиев,
декорации, костюмы и постановка Михаила Шемякина,
хореография Кирилла Симонова

Весь ХХ век балет Чайковского «Щелкунчик» ставили хореографы. Но начавшийся ХХI принес сенсацию: призвание на трон постановщика-варяга: художника, творившего до сей поры вне сферы театра. Подобное мог инициировать только свободный от балетных стандартов и любящий творческий риск человек, каким как раз является художественный руководитель Мариинского театра В.Гергиев. На мысль о новой версии «Щелкунчика» — вдобавок к закрепленной за вагановским училищем, а когда-то созданной для театра версии В.Вайнонена (1934) — натолкнула, как явствовало из разных интервью маэстро, обида… за Чайковского, играемого в спектаклях школы «под ноги» юных исполнителей. Конечно, привести замедленные в «Щелкунчике» Вайнонена темпы партитуры в соответствие с изначальными композиторскими Гергиеву нетрудно было в симфонической интерпретации и записи балета, но на сем он не успокоился. И то сказать, почти семьдесят лет со дня последнего обращения театра к «Щелкунчику» — серьезный резон для новой постановки. А премьера, коль она задумана Гергиевым, не могла обойтись без допинга сенсации и эксперимента.

А. Фадеев (Щелкунчик), Н. Сологуб (Маша) Фото Н. Разиной

А. Фадеев (Щелкунчик), Н. Сологуб (Маша)
Фото Н. Разиной

Кто из художников не растерялся бы от гергиевского предложения стать во главе балета, гадать не приходилось. Лишь один: сам неистощимый в идеях и затеях, сам эпатажный и в жизни, и в своих произведениях — словом, Михаил Шемякин. Притом тема оказалась для него наилучшей приманкой. «Я, выросший в Германии… с детских лет читаю Гофмана и с юных лет иллюстрирую его сказки». Однако если бы речь шла только об оформлении балета, имени Шемякина, вероятно, на афише не появилось бы. Его интерес к проекту мог быть стимулирован только гарантированной властью демиурга над спектаклем в целом — от сюжета и концепции до зрелищного решения всех сцен. Ее-то и вручил Гергиев художнику.

Фабулу балета новый постановщик не сменил — это все тот же ход событий, заложенный в первоначальный сценарий М.Петипа и первую постановку Л.Иванова и известный нам в корректировке Вайнонена (хотя Шемякин называет в качестве своего ориентира либретто Петипа). Разночтения в сюжетной канве по сравнению именно с вайноненским «Щелкунчиком» минимальны и подчас повторяют изменения, уже встречавшиеся в иных версиях балета (Ю.Григоровича, И.Бельского, И.Чернышева). Рождество с «представлением от Дроссельмейера» празднуется, как и там, но в виде взрослого застолья и гулянья; подарив Маше Щелкунчика, Дроссельмейер не выбывает из действия, а следует за героями, наблюдая все происходящее со стороны; Маша-подросток (партия здесь едина для артистки) из любимой дочери родителей превращена — в контраст баловню Фрицу — в шпыняемую всеми девочку, но на празднике она также веселится, танцуя с братом и подружившись со Щелкунчиком; герой-уродец, как положено, воюет с Мышиным королем и совершает с Машей путешествие в Конфитюренбург, уже там оборачиваясь прекрасным принцем, предлагающим героине руку и сердце.

Лишь самый финал принципиально отличен от классического, поскольку Маша не возвращается в реальность — вместе со своим возлюбленным она остается в Конфитюренбурге. Но не это столь уж ново, а то, что случается там в последний миг до занавеса: живых героев подменяют две «марципановые» копии, украшающие собой верхушку выставленного посреди сцены громадного красавца торта, который, как вдруг замечаешь, поедается снизу довольными крысятами… Только художник — не режиссер, не хореограф — мог завершить балет таким изобразительно многозначным, провоцирующим на поиск его истолкований образом, существующим к тому же вне связи с предыдущим ходом действия. Но для Шемякина территория действия не ограничена пределами балета, она охватывает и действие внутри литературного первоисточника — «Щелкунчика» Гофмана (если вообще не всего наследия немецкого романтика). Именно к нему, к последним страницам гофмановской сказки, адресуется, похоже, сценическая метафора итога «сладкой истории» героев — словно вопрос, поставленный в конце книги после ее прочтения ироничным не меньше классика современным художником: «Так ли все замечательно, друг Гофман?»

Сцена из спектакля. Фото Н. Разиной

Сцена из спектакля.
Фото Н. Разиной

Художник не оставляет зрителю сомнений в том, что спектакль полностью рожден его воображением, полностью пронизан его волей. Это действительно «его „Щелкунчик“» (название шемякинской статьи в буклете: «Мой „Щелкунчик“») и шире — его Гофман, впервые в балете столь индивидуализированный, столь нескрываемо авторский, столь фантастичный, столь красочный и столь вещественно-материальный. Крепкий раствор шемякинского стиля влит в декорации. Вместе с ним в щелкунчиковскую «гофманиану» попадают изображения «со стороны», лейтмотивные вообще для творчества художника: где он, там и они. И если он в балете, то и они туда же — все эти распотрошенные мясные туши, колбасы, горшки, кувшины, торчащие из стен свиноподобные и иные морды (даже у елочных игрушек), закрывающие лица длинноносые маски. Последние, впрочем, очень подошли для крыс, ко всему же остальному «антибалетному» еще предстоит привыкнуть. С другой стороны, шемякинский «гофманизм» поддержан реминисценциями с западно-европейским (особенно голландским и немецким) искусством. Возможно, с гравюры Дюрера перенесся на картину в центре гостиной Штальбаумов изображенный в полный рост массивный носорог, сосредотачивающий, кажется, в себе все несокрушимое обывательское тупоумие. Замечательное решение декорации «Снежной бури», по признанию самого Шемякина, стилизовано под живопись К.-Д.Фридриха. И примеры можно множить…

У первого шемякинского акта — явная концепция экскурсии, маршрута, путешествия. Сначала по внутренности дома Штальбаумов, с заходом на кухню, в гардеробную, в гостиную и погреб, затем на поля происходящих в то же время и где-то рядом наполеоновских сражений, далее — перелет над погруженным в тьму городом и приземление в заброшенном угрюмом месте. Имеется и средство передвижения — летающий башмак. Он же с героями «на борту» долетит и до Конфитюренбурга, завершающего маршрут. Но во втором акте даже Шемякин не смог придумать продолжения фантасмагории, примирившись с его чистой праздничностью. Зато здесь он расстарался в создании ликующей атмосферы переливающегося розово-фиолетово-зелеными тонами города и пригласил сюда множество своих гостей…

Шемякин весьма своеобразно решает проблемы с пластикой балета. В рисованных им персонажах всегда движение угадывается. Внятный пластический посыл фигур воспринимается неотъемлемо от причудливой, подчас фарсовой обрисовки, обличья внешней формы — вот почему автором его может быть только сам художник. Вместе с тем чуть-чуть и надо — какой-то толчок, сколько-то капель «живой воды», — чтобы этому движению вырваться из статики в динамику и, оставаясь в том же гротескном, не без иронии, характере, продлиться, размножиться в повадках, жестах, походке, шагах, беге. Подобное движение практически не требует хореографа (разве только для того, чтобы передать его с рисунка художника артистам) и — выскажу крамольную мысль — не обязательно нуждается в исполнителях-танцовщиках: проходки, пробежки, телесные позитуры и «ужимки» — то, что составляет немалую часть общей динамики балета, — вполне по силам непрофессионалам. (Не случайно Шемякин пригласил на роль Дроссельмейера актера со стороны А.Адасинского и тот действительно великолепно справился с задачами «ходячей» партии.) Таким образом, задав в «Щелкунчике» пластические типажи главных героев — шарнирно-жеманной Маши (Н.Сологуб), комичного, наевшего себе животик Фрица (А.Семенов), робкого, почти не разнимающего ног и рук Щелкунчика-куклы (К.Симонов), вкрадчивого и извивающегося Дроссельмейера, заведя движущиеся механизмы бессчетных эпизодических и антуражных персонажей — Шеф-повар с поварятами, кардинал Крыселье с крысиной ратью, Дедушка-подагрик, гости дома Штальбаумов, войско Щелкунчика, фея Драже, Сладкоежка, ходящие конфеты и т.д., придумав «с ног до головы» участников дивертисментных номеров — тореадоров («Испанский»), Змею («Восточный»), скоморохов («Русский»), Мамашу Жигонь с полишинелями, наконец, кардинально, можно сказать, революционно пересмотрев облик и тем предопределив новизну танца традиционных классических «снежинок», Шемякин с полным основанием мог гордо заявить в интервью: «Я нарисовал весь балет».

Сцена из спектакля. Фото Н. Разиной

Сцена из спектакля.
Фото Н. Разиной

Только вот балет, с таким мастерством и увлечением «нарисованный», оказался слишком мало похожим на самого себя, отомстив художнику своим сходством с иллюстрациями на тему литературного «Щелкунчика». Даже полные динамики, они не могут подменить хореографического текста и его эмоциональной образной природы. Пролистывая же первоисточник в поисках своих сцен, Шемякин слишком очевидно исходил из «визуальных» задач и предпочтений. Иначе зачем в спектакле были бы нужны все эти новые картины — «Кухня», «Гардеробная», «Погреб», «Превращение» и т.д., в которых главных героев либо нет, либо их присутствие второстепенно и которые ничего содержательного не прибавляют к действию? За их скобками остается главная составляющая содержания балета и его музыки — внутренний мир героев. Выражение его просто-напросто блокируется, ведь герои почти весь первый акт существуют на условиях бездейственного и нетанцевального «приложения» к замечательным по-своему шемякинским находкам. Фриц и Маша в «Гардеробной» прилагаются к чисто художнической игре пропорций платьев и людей, Маша в «Превращении» — к возникающему за тюлем «теневому театру крыс», Дроссельмейер — сначала к вращающемуся по занавесу шару с щелкунчиковым лицом, а затем — к раскачивающемуся маятнику от часов. В «Панораме» же, что ни говори, а герои под музыку божественного, предназначенного для танцевального адажио Анданте «прилагаются» к взмывающему в воздух башмаку…

В жестких по отношению к хореографии шемякинских условиях игры вопрос о балетмейстере для «Щелкунчика» стоял особо. Приглашение Шемякина само по себе предопределяло конфликт с любым уже профессионально утвердившимся хореографом, не могущим поступиться положением хозяина в балете. И не случайно из работы быстро выбыл первый кандидат Гергиева — Алексей Ратманский, способный «сметь свое суждение иметь». Осечка с Ратманским дала возможность не ошибиться в следующем выборе — еще только начинающего, пока без авторских амбиций хореографа, готового отрабатывать поставленные перед ним задачи. Такого человека, из танцовщиков, пробующих что-то сочинять, — Кирилла Симонова, нашли прямо в Мариинском театре. В Симонове Шемякин увидел не только внимающего и послушного напарника, но, похоже, и прототипа своего Щелкунчика, создав маску с выразительным намеком на его простодушно-меланхоличное, длинноносое лицо и скрыв под ней выступающего в роли Щелкунчика-куклы хореографа.

Для самого Симонова то был серьезнейший экзамен. Даже «избавленный» Шемякиным от необходимости сочинять хореографию многих номеров первого акта и в ряде из них им постановочно «прикрытый», дебютант все-таки получил возможность открыться зрителю в своих данных балетмейстера как постановщик «Снежинок» и всего потока танцев дивертисментного второго акта. И несколько фрагментов из разных композиций — в Розовом вальсе, в Большом адажио героев — порадовали проблесками хореографического дарования дебютанта. Говорить же более определенно о его будущем хореографа позволяет удача цельного номера — «Вальса снежных хлопьев», вообще ставшего кульминацией нового «Щелкунчика».

В нем единственном музыка, зрелище и танец вошли в равновесие друг с другом. Вихревый темп, заданный Гергиевым, не смутил Симонова, и он нашел такие же стремительные формы группового движения — не только в пространстве, но и на месте, через динамику рук и корпуса. А Шемякин дерзнул одеть «снежинок» в пачки и трико черного цвета, усеяв их ослепительно-белыми кружками. Очертания фигур танцовщиц, сливаясь с темным фоном декораций, как будто пропадали, и только рассыпанные по ним «снежки» создавали иллюзию вьюги немыслимой красоты…

Сентябрь 2001 г.

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.