Роман Габриа — человек противоречивый. Он выглядит замкнутым,
но всегда с интересом идет на контакт. Говорит, что не хочет относить
себя к театру, — но ставит спектакли. Считает себя «таким,
как все» — и противопоставляет себя миру. Свой театр он называет
формой высказывания — архаичной и в то же время экспериментальной.

В прошлом году самый известный экспериментальный театр
Петербурга — Русский Инженерный театр АХЕ, получив наконец
собственную площадку, начал постепенно собирать молодые творческие
единицы. Среди них оказался и Роман Габриа. Он выпустил
«Баралгин» (при участии Сергея Агафонова и Антона Васильева), который
не на шутку взволновал многих (см. «ПТЖ» № 52). В начале
декабря 2008 года на Камерной сцене МДТ вышел «Stereotip4» — развернутый
пластический этюд на тему женской судьбы для четырех
актрис (Алла Данишевская, Ксения Морозова, Татьяна Размахнина,
Ольга Семенова). Там же готовится премьера спектакля «Хроника».

Александра Смирнова-Несвицкая. Роман, с чего начался для вас
театр?

Роман Габриа. До поступления в вуз я ничего не видел, ничего
не знал, ничего не читал, вообще был полным олухом в отношении театра,
но искал способ диалога с миром. Однажды на занятии по рисунку
я как-то «не так» сидел за мольбертом, и педагог сказал: «А не пойти
ли тебе?..» Я подумал и решил попробовать. И все. Связался с этой
формой беспокойства.

А. С.-Н.
Вы занимались в художественной школе?

Р. Г.
В училище. Рисовал с шести лет, мама мечтала, чтобы я стал
художником. Но сейчас я уже редко беру в руки карандаш… Хотя как
сказать: то, чем я сейчас занимаюсь, — отчасти тоже рисование.

А. С.-Н.
Вы учились на курсе Григория Козлова, потом некоторое
время были участником театра «DEREVO», работали с АХЕ… А кого
вообще можете назвать своими учителями?

Р. Г.
Еще до института я ехал как-то в метро с одной знакомой
и увидел Григория Михайловича со студентами. Она сказала, что это
театральный педагог, и я подумал: «Интересный человек, так интересно
выглядит… было бы классно попасть к нему». И потом совершенно
случайно — попал. Началась учеба, и я почувствовал, что это
не совсем то, что мне нужно. Каждый год порывался уйти, сделать
что-то свое… Григорий Михайлович терпел меня четыре курса. Потом
Адасинский позвал в «DEREVO», делали там какие-то перформансы…
Получилось, что я на год раньше ушел из института, но формально обучение
завершил. А учителя? Учителя есть навязанные, а есть настоящие.
К сожалению или счастью, многие из них не имеют отношения
к театру. Это те люди, что задавали вопросы себе, пытаясь самовыразиться.
Поэтому, наверное, в живописи, в рок-музыке для меня больше
Учителей — в глобальном смысле.

А. С.-Н.
Но люди, с которыми вы работали в театре, так или иначе
оказали на вас влияние? Например, вы участвовали в спектакле Павла
Семченко «П[a]дражание драматической машине»…

Р. Г.
АХЕ — это мои «крестные родители». Макс и Паша — естественные,
они такие, какие есть, и на сцене, и в жизни. Я им очень
благодарен, потому что, приглашая к себе в спектакли, они не пытались сделать из меня кого-то еще — чего нельзя сказать о других людях, с кем
мне доводилось работать. Сейчас мы уже делаем разные вещи, но с них все
началось…

А. С.-Н.
Ваша нынешняя команда — однокурсник Сергей Агафонов, девушки,
занятые в «Sterеotip4», выпускник В. Фильштинского Антон
Васильев — это профессиональные актеры, и для них ваша форма высказывания, наверное, непривычна. Существуют ли у вас свои принципы работы с артистом?

Р. Г.
Я боюсь театра, построенного на психологии: кто кого любит, кто кого
ненавидит и почему. Стараюсь этого избегать. Я сталкиваю человека и пространство,
человека и время… если два человека пересекаются — то это столкновение
идей, а не характеров. Это не исключает непрерывного партнерства.
Вот, например, с Антоном Васильевым. Он реально смотрит на вещи и — как
социальный архетип — сродни обывателю: выпавший снег или кривая туча
не выбьют его из колеи, а во мне, напротив, все могут перевернуть. Его раздражают
поэтические формулировки… мы обсуждаем что-то и не понимаем
друг друга. И на площадке так же. Для меня это — взаимодействие двух
форм бытия, поэтому в «Баралгине» он сверлит стены, а я затыкаю уши… То
есть, работая с актером, я ничего не придумываю, а просто сталкиваю себя
с ним. И не стремлюсь к фиксированному результату.
Через полгода — что-то ушло, что-то пришло. На репетиции говорю: «У меня в жизни сейчас кое-что изменилось… а у вас?» И меняется структура, события, прежней остается
лишь радикальная тема.

А. С.-Н.
«Stereotip4» — это женские истории, рассказанные от первого
лица. Неужели и это — ваши личные впечатления?

Р. Г.
Я просто внимательно выслушал девушек. В данном случае я вообще
не считаю себя режиссером. Скорее, конструктором, который ритмически
и визуально собирал и организовывал разные образы… и следил за единством
эстетики. Вообще, что касается режиссуры — год назад во мне
что-то перевернулось. Я до этого участвовал так или иначе в театральной жизни,
башка была забита Мейерхольдом, Арто, Гротовским… романтическими
представлениями обо всем этом, литературой, высокими идеями, практикой
режиссеров, теорией педагогов и так далее. Я нашел в себе силы остановиться,
оглянуться, расчистить все это. И увидел, что реализм (фактический) богаче
художественного вымысла. Для меня. Какая старая-новая драма? Зачем?
Когда и так происходит диалог с сегодняшним днем, с улицей, кафе… прямо
сейчас, и мне не нужно ничего третьего. Я сам автор. Главное — вовремя
запечатлеть происходящее.

С. Агафонов. «Хроника».

Фото из архива Р. Габриа

А. С.-Н.
То есть принципиально — никакой литературной основы?

Р. Г.
Конечно нет! Написанные слова моментально становятся анализом
происходящего, а не происходящим. Реальность поддается не тексту, а образам.
Не диалоги надо записывать, а фиксировать эмоции.

А. С.-Н.
В «Хронике» тоже отражение реальности?

Р. Г.
Ну, пока вот так. «Баралгин» — это когда человек заброшен в экзистенцию
мертвой точки, это замкнутое пространство, где он один, хозяин
собственного бессилия. А в «Хронике» я выпихиваю его на улицу: открыл
дверь, спустился по лестнице и оказался по ту сторону. У улицы свои
законы — люди, бары, кабаки, светофоры, подворотни… Я это не сочиняю.
Я бываю на улице в разных местах, разных состояниях, и хочется подумать
об этом. Пытаешься некий язык сформировать, чтобы воссоздать мир вокруг,
исследовать повседневность.

А. С.-Н.
«Баралгин» — визуальная рефлексия, «Stereotip4» — визуальный
импрессионизм… Разве театр может быть не визуальным? Или это
новые жанры?

С. Агафонов. «Хроника».

Фото из архива Р. Габриа

Р. Г.
Жанра никакого нету. Основное оружие — визуальный образ.
Жанр… цитата… Какая может быть цитата, когда сам являешься источником?

А. С.-Н.
Но в ваших спектаклях все равно часто появляются… если
не цитаты, то ассоциации с творчеством, например, Сальвадора Дали. Или
просто знакомые всем образы. Это же не случайность?

Р. Г.
Естественно. Я самый обыкновенный
человек, поэтому мое мышление обусловлено
конкретным менталитетом: предметный мир,
социум, круг проблем со всем нашим цинизмом…
Вот в «Stereotip4» совсем другая история.
Девочки хотели спектакль, а мне было важно
вернуть их к себе. Неинтересно работать с персонажем.
Не нужно Джульетт, Гертруд, нужна
ТЫ+. Материал берешь из подсознания и воздействуешь
тоже на подсознание, а не на интеллект.
Даже если я прочитал кучу книг, изучал
художников и кинорежиссеров, это мои проблемы.

А. С.-Н. То есть ваш зритель — это абсолютно
любой человек?

Р. Г. Я думал об этом. Сейчас нам как-то удается
вытаскивать в театральное пространство
очень далеких от этого людей. В то же время театральная
публика зачастую вообще не понимает,
что у меня происходит. «Отключите мобильные телефоны…» Да пусть не отключают!
Хотите — уходите, не хотите — оставайтесь,
если хочется кричать — закричите, сорвать действие — сорвите, хочется сидеть после спектакля — сидите!
Любопытно, когда после «Баралгина» люди остаются, сидят, молчат,
фотографируют, трогают декорации… Я всегда растерянно отношусь
к аплодисментам. Это же как бы граница между двумя реальностями, бытовой и художественной,
а я считаю, что ее нет.

С. Агафонов. «Хроника».

Фото из архива Р. Габриа

А. С.-Н.
Вы играете на разных площадках, сцена «Антресоли» — совсем иное,
нежели Камерная сцена МДТ… но, получается, пространство вы с собой носите?

Р. Г.
Конечно. Вот «Хронику» мы делали так. Пробовали ее сначала как акцию
в неформальных местах. Прикидываем свет, декорации, договариваемся о
каком-то направлении, начало в восемь — расходимся. С шести до восьми гуляем, ходим по улицам: оказаться в шумном месте, выпить пива, поговорить с кем-то…
Но в восемь поднимаешься по лестнице, зрители уже сидят — и ты начинаешь.
Без подготовки, никакой разницы между реальностью и сценой. К «Баралгину»
я готовлюсь, здесь, наоборот, нужно замкнуться в помещении. Термин я такой
придумал — ненормативная реальность. Вроде бы субъективная, но люди
скажут: да-да, это про меня!

Р. Габриа, С. Агафонов. «Баралгин».

Фото В. Телегина

А. С.-Н.
Да, в ваших спектаклях есть нечто общее для всех, что-то касающееся
каждого зрителя. Но именно отдельные образы, «этюды к…». Принципиально
важно, что вы говорите обо всем не в динамике,
не в развитии, а пунктиром? Другими словами,
не затрудняет ли восприятие отсутствие
драматургии?

Р. Г.
Наоборот. Для меня главное — отсутствие
навязанной морали. А идея — какое в ней
может быть развитие? Сюжет — это только варианты.
Еще совсем недавно были важны сюжеты
как таковые, нужно было объяснить зрителю,
от чего к чему движется история, а сейчас
жизнь состоит из эпизодов. Современный человек
утром учится в институте, днем может улететь
в Москву, ночью он на тусовке, а на следующее
утро уже на работе, в модельном агентстве…
Один человек!

А. С.-Н.
Значит, сегодня человек не цельный.
А герой?

Р. Г.
Герой отсутствует. И антигерой тоже. Есть
эпизоды и человек в обстоятельствах, как в кандалах.

А. С.-Н. Мне кажется, в любом случае, как бы
беспорядочно человек ни жил, он все равно к чему-то идет. Даже если не приходит, у него есть…

Р. Г.
Цели?

А. С.-Н.
И система ценностей, руководствуясь
которой он и движется.

Р. Г.
Правильно! Но это уже анализ, а как я могу
анализировать то, что делаю в эту минуту? Я стучусь
в одну дверь, захожу — не то, в другую — там
учусь чему-то, отсекаю лишнее, прорубаю свою
дверь… Но конечной цели нет, я просто каждую секунду
нахожусь в какой-то точке и думаю о том, что
происходит сейчас. Какие цели? Золотая маска? Или
билеты все продать? Сказать что-то новое в искусстве?
Да смешно все это…

Р. Габриа, С. Агафонов. «Баралгин».

Фото В. Телегина

А. С.-Н.
Ну, театр-то ваш уже значится в афишах,
зрители приходят, критики интересуются… Пока
в Петербурге пытаются понять, кто вы и откуда, в Москве, я так понимаю,
вас уже принимают. Подтверждается мнение, что Москва более
открыта, готова к эксперименту?

Р. Г.
В каком-то смысле да… Тут что важно: современность и своевременность
происходящего. Нельзя жить по законам 2008 года, потому
что сейчас на носу 2010, и как я, сегодняшний, могу думать вчерашним
языком? Москва, мне кажется, более адекватна времени. Там
люди попроще, правда, другой уровень восприятия — сразу ярлыки,
определения. А Питер медленнее, основательнее, духовнее. Мне в нем
проще, я тут родился! Но когда я учился, были Бутусов, Дитятковский,
Козлов, Праудин, хотелось ходить, смотреть…

А. С.-Н.
Но они и сейчас есть.

Р. Г.
Да, но не появилось чего-то нового. У предыдущего поколения
сложилась насыщенная театральная жизнь, у них есть все свое,
а у нас ничего нет! Мы-то почему должны жить той театральной
жизнью? Где молодые, которые говорят современным языком про
сегодняшний день сегодняшнему зрителю?

Р. Габриа, С. Агафонов. «Баралгин».

Фото В. Телегина

А. С.-Н.
А вы говорите на сегодняшнем языке?
Ваш язык многим не близок…

Р. Г.
Ну, во-первых, не все живут настоящим.
Во-вторых, «бытие определяет сознание», значит,
язык — сам человек. Я сам должен быть сегодняшним.
Так само получилось, я изначально не хотел
огласки, просто случилось внутреннее потрясение,
я разозлился и поставил «Баралгин». Это повлекло
последствия, которые перестали от меня зависеть.
Появились люди, которым это оказалось нужно, об
этом написали, кто-то прочитал… Я сам не ожидал
такого резонанса. Просто делал, что хотел. Конечно,
жизнь существует по общим законам, время и пространство
диктуют формулу движения. Но когда
я прихожу в театр, я отражаю реальность так, как
я ее вижу, определяя это как форму свободы. Как
всегда, ложной.

Ноябрь 2008 г.