Анатолий Праудин делает театр не по-детски детской скорби, совести и чести, создает условный мир, населенный чудными духами из детского прошлого
Родины: опять же условно, где-то в третьем измерении Экспериментальной
сцены живет Бяка-Закаляка Кусачая из Чуковского, «я сама из головы ее выдумала», или вдруг эхом рявкнет Макар
Свирепый. Или же выйдет перед представлением
этакая Сашка-Букашка и неприятным голосом сообщит в зал: «Прошу вас, выключите мобильные телефоны. Иначе я очень рассержусь. И больно вас всех
покусаю». Матерь Божия! Ведь покусает. И никаких
поцелуев. Никогда.

Мастак аттракционов, трюкач и гуманист Праудин и его труппа делают театр из ничего. Пока потенциальные авторы «Новой драмы» пишут про погружение в WOW или в Second Life, а 15 миллионов планеты всей в эти игры погружается по 8 часов в день, на сцене Балтдома строят иную реальность, по старинке используя банальное живое воображение.

Его аттракционы — средство раскрасить «карту будня».
Его положительные герои — люди дела (не наживы, а дела как внутренней работы, делания-творчества) и люди чести. Его герои не будут выпрашивать
милости, не станут докучать жалобами и ждать, а будут честно и просто жить, работать — и все. Понятно,
что стопроцентная драма — это «Бесприданница»,
но и в детских «Золушке» и «Доме на Пуховой опушке» — драматизма с избытком. Праудин не назидателен, он кусаче декларативен. Раньше, когда Праудин
заведовал аттракционами, его «открыткой» была бешеная, эксцентричная Светлана Замараева. Сегодня,
когда Праудин занялся психологическим театром,
под режиссерскую модель отношений человека с миром идеально подходит Маргарита Лоскутникова.

Конечно, вспомнился случай. На восьмой день
рождения друг-одноклассник принес подарок: непомню-какую-книгу и
открытку — вещь уникальную. Текст ее (подобранный сестрой-третьеклассницей) гласил:

Желаю быть по-чеховски красивой,
По-горьковски людей уметь любить
И просто по-советски быть счастливой
И, как Островский, дружбой дорожить!

Помню, вмиг почувствовала себя не на восемь,
а на все восемнадцать. Дело было не в том, что я плохо представляла, кто такой Островский (оба Островских), и не в этой смеси корявости и серьезности, абсурда и диктатуры, замаскированной неизвестным
мне автором под поздравление. Дело было в общем
впечатлении: образ существа из открытки вырисовывался нездешний: идеальный, прекраснодушный
и одновременно идейный. Та недостижимая идейность, к которой я, как человек с флагом (старосты
тогда носили знамя), подсознательно стремилась.
Другое дело, что СССР скоро кончился, старостой
назначили другую, более ответственную девочку,
мы продолжили откручивать патроны для «картопалов», да и пожелание не сбылось. Зато ощущение,
похожее на то, детское, появилось, когда я увидела
Маргариту Лоскутникову. Объясняю почему.

М. Лоскутникова.
Фото В. Постнова

Думаю так: Лоскутникова лишенным объективности экземплярам может не нравиться ни внешне, ни
как актриса. По мне, так в талантливости ее усомниться нельзя. Маргарите Лоскутниковой на роду
(на лице!) написано играть благородство, честность,
непреклонность и еще сердечность, скромность и душевность. Эта актриса не экономит движение, она такая и есть. Ее существование на сцене — почти аскеза. Это — пренебрежение к внешним эффектам, полная отстраненность от этикетных приятных улыбок,
равно как и от действий этически сомнительных,
подловатых, торопливых, вкрадчивых. Возможно, из-за этого нежелания торопиться Лоскутниковой никогда не играть однозначно комических ролей. Даже
в спектакле «Царь PJOTR», где она ехидная, чуть насмешливая и обидчивая Девочка-Судьба, по мере
взросления мальчика Петра превратившаяся в неумолимую Старуху (а детские свойства свои — обидчивость, например, — преобразовавшая в дурные
наклонности, а огромную обиду возведшая в квадрат), — Лоскутникова смешна только относительно.
В ней комическое стремится к нулю. Я не могу представить, что она кокетливо подмигнет или обдаст пафосом, трагически заламывая руки. Ее талант драматического рода. Ну, или, допустим, это трагикомизм — высокий и грустный, жалостливый комизм,
в эстетике уличного театра пантомимы, балаганчика, заплаканных глаз и трагически взлетевших бровей, а не нахрапистый, гедонистический или юродивый, приземленный балаган. Ее талант — это почти
Гоголь («я брат твой»).

По тем же причинам не представляю Лоскутникову вульгарной, изображающей какую-нибудь сметливую проститутку (ну, если только особенную — Соню Мармеладову, к примеру). Не вижу ее «своим парнем», травящим байки и анекдоты. Не представляю
ее пошлой (кружащейся в какой-нибудь «романтической» сцене под условным летящим снегом из пенопласта, чтоб звучало что-то
классическое и затасканное или где-то рядом меланхолично грустил
рояль). Вообще не представляю ее «типичной», такой, как
все. Она — вне условий, странная, неторопливая и строгая. Прямодушна, прямолинейна и скорее простодушна, чем наивна,
наивность — если, конечно, ее не источает
ребенок до десяти лет — вообще вещь подозрительная, отдает чем-то лицемерным.
В Лоскутниковой лицемерия не найдешь.

Мне кажется, в ней вообще мало собственно актерского.

Мне кажется, она бы понравилась этой
своей безыскусностью, например, кровавому режиссеру Вырыпаеву. Перевоплощения в ней немного, переживания — достаточно. Не то чтобы она в каждой роли сухо эксплуатировала свои человеческие возможности, скорее —
она как будто с каждым новым образом чуть-чуть
при открывает дверь в себя, а мы смотрим.

М. Лоскутникова (Лариса), И. Соколова (Харита Игнатьевна).
«Бесприданница». Фото Ю. Богатырева

В «Доме на Пуховой опушке» Лоскутникова играет Кенгу. Даже в маленькой
роли она — не мамаша-наседка, сюсюкающая над непоседливым деточкой,
а кропотливая, тихая и внимательная родительница, такая явно воспитывает малышку Ру по системе
Монтессори — в свободе, но дисциплине. В какой-то момент все самостоятельные зверушки спектакля украшают кенгуриное семейство, а Кенга и Ру застывают, как на иконе, образуя религиозную композицию «Мадонна с младенцем». И внутренняя святость, нежно-комически подчеркнутая режиссером,
в Лоскутниковой присутствует в избытке.

В «Золушке» она  — не фарфоровая
статуэтка, сияющая быстрая птичка Янина Жеймо
(и в этой «Золушке» знаешь, чем сказка кончится, все
хрестоматийно), а близорукая девочка со сжатыми
губами, с приглаженными, просто убранными волосами. Она не вздыхает, предчувствуя двадцатичасовой рабочий день, а скрупулезно и с любовью делает
дело, еще и напевает (не во весь голос, во всю душу).
Если она улыбается (в «Золушке», в «Доме на Пуховой опушке»), то это больше полуулыбка, другая половина которой — застенчивость. «Труд облагораживает человека», «душа не продается и взаймы не дается» — все про нее.

Героини Маргариты Лоскутниковой не сражаются ни за материальные блага, ни за квадратные метры под солнцем, им бы — счастья обыкновенного,
а если не получится, то хотя бы возможность спать
и видеть сны о чем-то большем, как их когда-то, до
знакомства с Паратовым, видела Лариса (потому что
после его бегства все стало выхолощенным и мертвым), как их видит эмигрировавшая в Америку миссис Мун из спектакля «Русский из Чикаго».

Лариса у Лоскутниковой не темпераментна (если
мы подразумеваем этакий темперамент «демонической женщины»), она зажата внутри себя отдельной
какой-то историей, в которую, при всей своей любви
к Паратову (да к кому угодно), никого не пустит и которую никому громогласно не выдаст. Она ни в коей
мере не холодна, просто к новому приезду Паратова
она уже почти мертвая. Спокойная отстраненность.
И все ее переживания — внутренние. Не заложница чувственности, не
честная куртизанка. В лишенном мужчин Бряхимове у Ларисы и нет другого выхода, как маску носить. Лоскутникова даже раздражение против постылого Карандышева играет как-то деликатно.

М. Лоскутникова (Золушка). «До свидания, Золушка».
Фото Ю. Богатырева

Еще у Маргариты Лоскутниковой особенный голос. Этот голос не назовешь ни мелодичным, ни нежным, он не ласкает слух, как хрустальные и трепетные голоса смутных объектов желания, но он и не
неприятен, не вульгарен, без этой дымной, видавшей виды хрипотцы. Он будто детский, беззащитный, вопрошающий сам в себе, чуть сорванный, в самой основе этого голоса что-то маленькое, жалобное
и милое, беззащитное. Он будто просит о помощи.
Вокальные невозможности дают нужный эффект,
и «Не искушай меня без нужды» — уже не страстный романс, а мольба, даже не последняя надежда,
а приговоренность. Она знает, что жертва, как и вообще знает все про себя и про всех, и не желает быть
трагической героиней дешевой мелодрамы.

Март 2007 г.