Л. Верней, Ж. Берр. «Школа налогоплательщиков».
Молодежный театр на Фонтанке.
Режиссер
Михаил Черняк, художник Владимир Фирер

Чего больше хочется современному человеку: отдыхать
или думать? А если отдыхать, то как? Или это неважно — лишь бы отдыхать в общепринятом смысле
этого слова? Может быть, тогда и не очень важно, что
смотреть — комедию, драму, трагедию, подойдет что
угодно и в каком угодно виде.

По словам режиссера Михаила Черняка, он «ставил
спектакль про грандиозное заблуждение, что деньги
могут спасти угасающую любовь», но при этом хотел,
чтобы зритель мог отдохнуть и развлечься, приятно
проведя вечер в театре.

Однако пьеса интерпретирована так, как будто любовь
в конце концов была спасена и немаловажную
роль в этом спасении сыграли именно деньги. А значит,
спектакля о «заблуждении» не получилось. Не получилось
и спектакля о любви: на протяжении всего
действия герой Евгения Славского Гастон острит, рискует,
своевольничает — делает что угодно, но в его
действиях нет и намека на любовь. Гастон — легкий на
подъем, щедрый на прощение, жизнерадостный молодой
человек, который думает только о себе. А ведь
по замыслу он главный и, видимо, положительный герой.
Гастон затевает свое предприятие со школой налогоплательщиков
не для того, чтобы помочь расплатиться
с долгами своей жене, не для того, чтобы обрести
социальный статус и, возможно, сделать свою
жизнь более осмысленной: все его действия и выдумки
выглядят просто как забава самовлюбленного
и эгоистичного человека.
Гастон заключает сделки,
дает советы и даже общается
с женой мимоходом,
в качестве развлечения.
Так же мимоходом можно
потратить целое состояние
на платья, обманывать
своего мужа, назначать
свидания любовникам,
а в финале, что совершенно
логично, оказаться
любимой, преданной
и даже любящей женой.
Зато в течение действия все было легко и задорно.
Нет, спектакля о любви не получилось. Как не получилось
и многое другое.

Е. Славский (Гастон), М. Черняк (Мсье Фромантель).
Фото Л. Дьяченко

Не получилось перерождение «маленького Жиру»
в яркого героя-любовника. С самого начала Александр
Андреев наигрывает закомплексованность и неказистость.
И выглядит это вполне мило и комично, но,
к сожалению, однообразно. Когда один и тот же прием
с быстрым и нелепым лепетанием повторяется в третий
или, быть может, даже в четвертый раз, возникает
вопрос — а зачем так часто? Но сюжет пьесы развивается,
меняется обстановка вокруг Жиру, по идее
должен измениться и он сам, чтобы к концу второго
действия осмелеть и решиться поцеловать жену своего босса Жюльетту (Юлия Шубарева). И он действительно
решается, и выглядит это достаточно эффектно
и неожиданно. Но после антракта выясняется, что
неказистость Жиру никуда не делась. И хотя одет он
теперь совсем иначе, и вести себя должен бы совсем
по-другому, актеру как будто не удалось окончательно
выйти
из образа «маленького Жиру», и он продолжает
как-то странно говорить и двигаться. Правда, в финале
у него появляется шанс показать истинную душу своего
героя, которому больно от разочарования в любви.
Быть может, это выражение боли даже мелькнуло
на лице Андреева, но нельзя же портить грустью
неизбежный хэппи-энд. Все обязательно должно закончиться
хорошо и весело. Наверное, поэтому режиссер
и зритель вместе с ним так легко проскакивают
момент, когда Гастон отсылает влюбленного Жиру
куда-нибудь подальше за границу. Действительно, почему
бы и не пораспоряжаться чужой жизнью как-нибудь мимоходом, чтобы все закончилось благополучно!
Ведь по правилам в конце у всех на лицах должна
остаться улыбка.

«Я не старался найти какие-то новые способы решения
пространства, поскольку не в этом была цель.
Здесь все просто. Главное, чтобы у артистов была возможность
легко существовать на сцене», — сказал
Владимир Фирер о сценографии спектакля. И действительно
декорации в спектакле решены крайне незатейливо.
Меняясь от действия к действию, они отражают
развитие сюжета: спокойствие загородной жизни, суматоха
бизнеса и, наконец, безграничный разгул разбогатевших
героев пьесы. Вместе с декорациями меняются
и костюмы: от простых и легких в начале до парадных
и вычурных в конце. Но уже к середине спектакля
бросается в глаза некоторая фальшь обстановки.
Обнаруживаешь, что не только задник — это фотообои,
но даже мягкие стулья на самом деле просто
обклеены изображениями мягкой обшивки. Дорогой
письменный стол, шкафы, ящики и даже Эйфелевы
башни в третьем акте — это все картинки, напоминающие
рекламные постеры. А как постеры могут создать
романтическую обстановку, которая должна окружать
Гастона и Жюльетту в финале спектакля? Он ведь воспринимается
как счастливая развязка сложной истории
взаимоотношений героев. И ни разу в спектакле
нам не дали понять, что герои вовсе не положительны,
а история любви на самом деле фальшива. В таком контексте
многочисленность и помпезность Эйфелевых
башен скорее приводит в недоумение и раздражает,
а не передает романтику Парижа.

Не меньше удручают и несколько пошлые шутки
на тему любовниц и столь же пошлая игра самих любовниц.
Впрочем, даже абсолютно не пошлые шутки
и курьезы теряют свою прелесть из-за отсутствия динамики
или несколько смазанной игры актеров.

А может быть, современный человек уже привык
к рекламным постерам, плоским шуткам и анекдотам,
и если ему сказать, что вот этот герой положительный,
то и восприниматься он будет как положительный?
И фотодекорации покажутся эффектными.
И можно искренне поверить, что вот
теперь-то Гастон и Жюльетта будут любить друг друга
по-настоящему (хотя с чего бы это?), и просто отдохнуть,
не задумываясь вообще ни о чем. И поставить
и сыграть спектакль, ни на что не претендуя, и открыто
об этом заявлять. Многие зрители будут довольны,
и на их лицах будут играть улыбки, и они в следующий
раз снова захотят провести время столь же просто
и весело. А главное — не задумываясь.

Июль 2009 г.