В. Баранов.
Фото В. Постнова

Владимир Баранов — из тех, кто стреляет не дробью, а из базуки. Именно таким выстрелом оказался Ваня Васильчиков — монстр с холодным взглядом рептилии, в коротких штанишках и варежках на резинке из «Крокодила», первого спектакля
Экспериментальной сцены. В командире девчачьего
эскадрона угадывался даже не столько чекист или
человек с Лубянки, сколько обобщенный образ супергероя. Образ строился на гротескной двойственности младенческого маскарадного обличья и повадок «правильного» героя голливудского боевика,
невозмутимо ломающего ребра и выворачивающего
суставы всевозможным «плохишам». Возможно, тем самым не только режиссер поквитался с «детской радостью», но и актер Баранов — со своим травестийным тюзовским прошлым.

Васильчиков Баранова производил эффект пустоты, оболочки, за которой не может быть ни конкретной биографии, ни индивидуальных мотивов поступков, ни внутреннего развития.

Маска? Да. Несмотря на иронично-неприязненные сценические реплики Анатолия Праудина в адрес Мейерхольда, его актеры зачастую работают в условной технике. Техника маски, как оказалось, не
противоречит ценностной системе режиссера, склонного к притчеобразности и лубку. «Тени» ключевых
героев Серебряного века приобретают резкость карикатуры в «Поющих призраках». Герои «Царя Петра», подобно героям моралите, олицетворяя «пороки» и «добродетели», выстраиваются в четкую знаковую систему.

Баранову уютно в этих маскарадных обличьях.
Играя Михаила Кузмина, он доводит пародию до
абсурда. Если «маяковский» или «мейерхольд» выполнены актерами в имитативной технике восковых фигур (здесь — желтая кофта, там — знаменитая феска), то жеманный фавн в телесном трико, увитом виноградом, — образ, скорее, фантасмагорический, ассоциативный.

На обертонах «теплого» и «холодного», «мягкого» и «жесткого» строится образ Ивана-дурака и Меншикова в спектакле «Царь PJOTR». Но больше запоминается тяжелая сытость глаз Меншикова, которые нет-нет,
да метнут холодные стрелы из-под набрякших век.

В своей мохнатой, не то лисьей, не то медвежьей, шубе он похож на хищника — с виду мирного, но
хитрого и опасного.

В. Баранов (Король), М. Лоскутникова (Золушка),
Ю. Елагин (Принц).
«До свидания, Золушка».
Фото Ю. Богатырева

Арсенал выразительных средств Баранова довольно скуп: пристальный взгляд светло-голубых до прозрачности глаз да голос, в бархатной медовости которого отчетливо звучат металлические нотки. Но
этого достаточно для того, чтобы его несуетные маски-персоны надолго засели в памяти мгновенным
жестким слепком.

В «Бесприданнице», филигранной с точки зрения действенного анализа, масочность — скорее свойство героя Баранова (Кнурова), чем актерский инструментарий. Это не та маска, под которой что-то скрывают, а личина, под которой все та
же пустота, что была в герое «Крокодила». Каждый
образ «Бесприданницы» строится на пересечении
обобщенного и конкретного. В Кнурове гротескное «сверхчеловеческое» Васильчикова приобретает
узнаваемые жизненные черты нового русского капиталиста. Непроницаемость, пустотность трансформируются в бесчувственность, бесстрастность.

Кнуров — очень точная социально-психологическая зарисовка. Этот молчаливый, одетый с иголочки человек, определенно проводящий три четверти своей жизни не восточнее Парижа, смотрит на мир холодным, брезгливо-отстраненным взглядом. Он подчеркнуто непричастен к возне, которая происходит
вокруг Ларисы, и издевательствам над Робинзоном.
Он если и действует, то чужими руками. Он не нуждается ни в любви, ни в восхищении. И если злой самолюбивый мальчишка Вожеватов (Юрий Елагин)
проиграет ему, то потому, что того сжигает внутренний огонь. Для Кнурова же Лариса — вроде редкой вещи. Охотно представляешь коллекцию статуй,
очередным экспонатом которой уготовано ей стать.
Власть — вот, пожалуй, единственное, что еще сближает этого Кнурова с миром людей. Власть тихая, не
на показ. Но именно поэтому неприметная Лариса
(Маргарита Лоскутникова) — единственный неподвластный его воле объект — становится тем магнитом, который удерживает его в Бряхимове.

В. Баранов (Винни-Пух), С. Андрейчук (Пятачок).
«Дом на Пуховой опушке». Фото В. Постнова

Последние роли Баранова лишены характерной
для него резкости линий. В труппе «сказочной феи»
(«До свидания, Золушка») его актер — самый старший. Трудно ожидать, что он с юношеским азартом
бросится изображать каплю росы или воздушный
шарик. Скептичный, устало-ироничный, лишенный безыскусного пыла Мальчика-пажа и высокотехничного блеска персонажа Сергея Андрейчука,
он только «из-под палки» натужно изображает «зайчика». Чувствуется ироничный посыл скорее в собственный адрес, чем в адрес театра детской радости.
Естественно, что и Король в исполнении этого актера совсем не похож на наивного, мечтательного короля-ребенка Эраста Гарина. Это скорее король-администратор, который печется о своем королевстве
так же, как мог бы печься директор пришедшего в запустение театра.

Кучка оборванцев во главе с явно побитым молью
медведем («Дом на Пуховой опушке») больше напоминает немногих уцелевших жертв землетрясения,
чем персонажей милновской сказки. Потрепанные
игрушки, полностью утратив интерес друг к другу,
разбрелись кто куда по пыльным углам помойки, где
они оказались после смерти своего бога и кумира,
и один Пух навязчиво реконструирует старые, заигранные до оскомины сюжеты. Он один не чувствителен к царящему вокруг раздору и распаду. И хотя
все шары давно полопались, а запах меда выветрился из разбитых горшков, Винни-Пух упрямо пытается превратить старые тряпки в шары, а канализационные трубы — в деревья.

Трудно ожидать, что в маленькой труппе Анатолия
Праудина каждое назначение на роль будет точным
попаданием в цель. Но если это попадание все-таки
произошло, Владимир Баранов даже в эпизодических ролях оставляет ощущение скульптурной четкости. Служи Баранов не на Экспериментальной сцене, а где-нибудь в Голливуде, его непременно окрестили бы «королем эпизода». Но все-таки хорошо, что
он работает здесь, а не на «фабрике грез».

Сентябрь 2006 г.