Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

ПЕТЕРБУРГCКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

СОЛО ИЗ ХОРА

Татьяна Щуко на фоне спектакля «Московский хор» МДТ — Театра Европы

В финале спектакля «Московский хор», среди всеобщего бедлама-содома, крика и истерик молча сидит старуха Лика — Т.Щуко, старуха «двоемирия», в котором соединились два дореволюционных десятилетия и четыре советских, — и смотрит на все это своим странным живым глазом…

 Т.Щуко (Лика). «Московский хор».
Фото В.Васильева

Т.Щуко (Лика). «Московский хор». Фото В.Васильева

У грузин есть определение, в русском языке отсутствующее, — «сторожащий глаз». Не зоркий, а именно «сторожащий», то есть зоркий и одновременно настороженный, бессонный, одним словом, очень активный глаз. Такой глаз — у актрисы театра «На Литейном» Татьяны Владимировны Щуко, оказавшейся в центре недавней премьеры Малого драматического.

Зачем-то обратившись к довольно старой, по-своему лирической, смешной, ностальгически горькой, жесткой, гротесковой пьесе Л.Петрушевской, которую много играли лет десять назад, — В.Коняев взял для спектакля наиболее типичное от этической и эстетической концепции театра Додина последнего десятилетия (того десятилетия, когда учился и входил в театр курс «Стройбата», к которому принадлежит сам Коняев). Отношение к человеку как к нелюди, монстру, твари дрожащей. Отношение к актеру как к физиологической особи, способной ежесекундно истерически «наматывать себе кишки чалмой на голову». Отношение к нашей отечественной жизни как сочетанию патологических «предлагаемых», в которых сохранить себя и свою «душу живу» даже нечего и пытаться. Фраза «Я родилась на станции Х» не может быть произнесена в этом театре просто, без нагнетания всего сразу. В ней персонаж должен ощутить экзистенциальный ужас факта своего рождения как такового, всю мерзость станции и ее названия и смрад жизни, в которую пришел на этой станции. А актриса, размазывая по лицу красную помаду, царапая себя сведенными от ненависти к жизни пальцами и обдирая ногтями ноги в некрасиво спущенных неряшливых чулках, должна вывернуть наружу энергетический «низ», извлекая из брюшной области утробный крик: «Я! Родилаааась…» Такова поэтика. Такова практика. Таков этот театр и его мир.

«Обида — это такое упрощение ситуации. Ты обиделся и, в общем, ты хороший, а все как бы не очень. Ты очень хороший, но живешь в каком-то говенном мире. По-моему, лучше жить самому не очень хорошим, но в прекрасном мире. Вот это простая формула», — говорит Е.Гришковец в интервью, напечатанном в нынешнем номере «ПТЖ». Это как будто — про «Московский хор» с его желчной обидой на жизнь и нелюбовью к ней. Весь спектакль нас пугают житейской историей, как в одной квартире, в невозможной тесноте оказались старуха Лика, ее гулящий сын, бывший офицер Саша, его жена Эра, трое их детей, рожденных Эрой по поводу Сашиных измен, чтобы вернуть уходящего мужа, и вернувшиеся из ссылки сестра Лики Нета и племянница Люба. Конечно, там еще рожает без мужа десятиклассница Оля — внучка Лики, Саша заводит новую семью на станции Березай и его Рая тоже все время рожает, а живут они в восьми метрах и хотят тоже перебраться в московскую квартиру… И все бьются-колотятся в истерике вокруг старухи Лики с ее «сторожащим глазом».

Однажды, много лет назад, в рецензии на спектакль «Звезды на утреннем небе» я позволила себе противозаконную апелляцию к собственному жизненному опыту, ход к спектаклю — от жизни, поскольку театр решил поговорить с нами именно про жизнь. Потом долго стыдилась этих «внеэстетических» аргументов, а теперь позволю их себе еще раз.

Потому что в  1956-м году, когда происходит действие пьесы, я была (примерно) — той самой трехлетней Машей, которую в пьесе Л.Петрушевской все время должны привести из детского сада в эту самую квартиру всеобщего напряжения и душной тесноты. И я помню кухню, где одновременно коптило одиннадцать керосинок-керогазов, и «систему коридорную», где «на двадцать восемь комнаток всего одна уборная». Но это не был «ужас, ужас, ужас», это был привычно тяжелый быт тех лет, в котором жили нормальные люди.

Иногда вечером взрослые исчезали. В комнате оставался запах духов и чуть подпаленных волос (только не надо рвать волосы на какой-нибудь артистической голове и пугать меня криком про горелые волосы как про ужас жизни. Просто щипцы часто перегревались на том же керогазе). Этот смешанный запах назывался «театр». А когда поздно вечером взрослые возвращались, я слышала из соседней комнаты главное театральное слово —"щуко«. Марина Владимировна Щуко была народной артисткой и ведущей актрисой крепкого в ту пору Вологодского драмтеатра. Широкая, темпераментная, полноватая, с живыми темными глазами (как будто пришедшая из Нушича, которого часто играла). Сперва героиня, потом «старуха» (лет через двадцать я застала ее в «Последнем сроке» В.Распутина), но если и «старуха», то комическая, острохарактерная.

 Т.Щуко (Шура). «Любовь и голуби». 
 Фото А.Буйлова

Т.Щуко (Шура). «Любовь и голуби». Фото А.Буйлова

Думаю, своей старшей сестры по отцу (автору памятника Ленину у Смольного, архитектору Щуко) Татьяна Владимировна Щуко никогда не знала в силу безумной возрастной разницы. Да суть и не в этом, а в том, что часто сходятся какие-то вещи, и когда в финале спектакля «Московский хор», среди всеобщего бедлама-содома, натужных криков и утрированных истерик молча сидит старуха Лика — Т.Щуко, старуха «двоемирия», — вот тут я, условная Маша, не приведенная в  1956-м из детского сада, вспоминаю все разом: одиннадцать керосинок, перешитое из бабушкиного бархатного платья — свое, детское, весь тот быт и тех людей, которых хочет представить нам на сцене В.Коняев. В голове моей гудит немыслимый хор из множества театральных и реальных голосов. И не надо меня сегодня пугать — мол, это был только «ужас, ужас, ужас», пьеса Петрушевской дает разные, вполне человеческие, варианты отношений, и настоящих-то монстров у нее всего двое — приехавшие из ссылки Нета и Люба. Это — главный парадокс пьесы: вернувшиеся в  1956-м две жертвы репрессий — страшные люди, и грехи их смертные! И именно две эти роли убедительно, сильно и действительно страшно сыграны в спектакле МДТ Ириной Демич и Ниной Семеновой.

 Т.Щуко (Старуха из прошлого). «Ремонт».
 Фото С.Васильева

Т.Щуко (Старуха из прошлого). «Ремонт». Фото С.Васильева

Чем больше нагнетаются в спектакле истерики, чем грубее искажено бледной злостью лицо Эры (Татьяна Рассказова), чем сильнее уродливый акцент новой Сашиной сожительницы Раи (Наталья Калинина) и чем истошнее орет, активно размазывая по лицу помаду, Галя (Елена Калинина), — тем больше я не верю В.Коняеву и артистам, потому что не забыла ту жизнь и знаю сегодняшних старух, доживающих по сей час свой век в тех же квартирах с тусклыми лампочками под пятиметровыми потолками… Это состарились уже и Эра, и нелюбимая дочь Неты Катя (М.Никифорова), и любимая — Люба. Часто от жизни бывает страшно (на то она и жизнь), но страшное и ужасное — разные вещи…

Так или иначе, на «Московском хоре» МДТ сценическая жизнь смыкается для меня с уходящей натурой ХХ века. И как соединяющая все деревянная прищепка, которыми закрепляли белье на веревках во дворе, — слово «Щуко».

Старуха Лика — Т.Щуко похожа на эту прищепку: худая-худая, просто щепка, острая, угловато-бестелесная, она существо одновременно вредное, хитрое и благородное. «Все поставлены жизнью в обстоятельства», — говорит она. В ней — и самоотверженность и эгоизм этого поколения, поставленного «в обстоятельства» — как никакое другое…

Она, конечно же, уже лет тридцать, вне зависимости от возраста, «комическая старуха» — Татьяна Владимировна Щуко. Как Ольга Осиповна Садовская — с молодости. Я не видела ее в «Недоросле» Л.Додина госпожой Простаковой. Но, кажется, в диапазоне от Простаковой до Степаниды в военном спектакле «Знак беды» по В. Быкову и располагается дарование Татьяны Щуко. Комедийная острохарактерность — и драматизм, никогда, впрочем, не принимающий открытые формы, всегда чем-то «поперченый». Театральность, гротескные акценты, жесткий сухой рисунок.

Конечно же, она была замечательной бабой Шурой в «Любовь и голуби» (режиссер Я.Хамармер) — словно родилась ею. Она существовала в мире этого советского водевиля и плохого спектакля по-настоящему смешно, ярко, театрально. Кажется, заворачивала платок за ухо — и ухо торчало, «вслушивая» бабу Шуру в жизнь…

А недавняя Улита в «Лесе» Г.Козлова? Помните чью-то фразу: «Весна. Щепка на щепку лезет». Вот и ее щепка — Улита, принарядившись и вспомнив молодость, шла на «пикник» к Аркашке с корзиной снеди и однозначными намерениями — «любви все возрасты покорны»…

Г.Зайцева (Фетинья), Т.Щуко (Мигачева). «Не было ни гроша да вдруг алтын».  Фото из архива театра

Г.Зайцева (Фетинья), Т.Щуко (Мигачева). «Не было ни гроша да вдруг алтын». Фото из архива театра

В спектакле «Не было ни гроша да вдруг алтын» (режиссер А.Полухина) одним из центральных «типов» была Т.Щуко — Мигачева — хозяйка московского дворика на углу Большой Трущобы и Малого Захолустья, востроглазая сплетница, привыкшая все высматривать да выглядывать, везде искать выгоду. Мигачева была уютной и щедрой соседкой до той поры, пока эта щедрость ей ничего не стоила. Но скоро «захолустная» умиленность чужой бедой перерастала у нее в «трущобную» агрессию, которой было объяснение: сочувствуя бедной девушке Насте, Мигачева чувствовала себя такой же несчастной и обездоленной. Едва ей удавалось сосватать сына Елесю и «возвыситься» до купцов Епишкиных, — все пространство, как будто занятое в ее душе состраданием, тут же занимало упоение своим новым положением. «Все поставлены жизнью в обстоятельства»…

В спектакле «Вокруг да около супружеского ложа», объединившем «Любовь» Л.Петрушевской и «Крик о помощи» Ю.Клепикова, Щуко играла роль от автора и одновременно — Мать в одноактовке Петрушевской. Она была театральный провокатор и устроитель ситуации, она являлась с истерикой («Постель-то не смятая!») и выгоняла молодоженов за дверь, тем самым объединяя их общей драматической судьбой…

…И выплывает — среди множества ролей — ее Старуха из прошлого («Ремонт», режиссер В.Голиков), которой чудились дни, когда «все живы», и мир ее воспоминаний оживал фигурками девочек из старой семьи.. Как их звали? Может быть, одну — Нета?

То, что Лика из «Московского хора» ходит по квартире с кастрюлькой горелой каши и не желает есть сваренный Эрой суп, — несомненная поза. Это не то, что она доедает недоеденные остатки, это — каприз и гордыня. Чтоб можно было осудить других за то, что она так плохо живет. Лике нужно чувствовать себя и героиней, и великомученницей одновременно, страдать и властвовать. Щуко играет странную смесь некоторых незыблемых убеждений Лики — и ее абсолютной беспринципности, которую она считает именно принципом. Принцип — коренное слово поколения. В Ликиных принципах — благоговейная, умиленная любовь к Саше. Он и внучка Оля (своя!) у нее всегда правы, а невестка Эра всегда и во всем виновата. В начале спектакля, высокомерно осуждая Эру, которая выбрасывает детские вещи, она напяливает на себя какие-то распашонки — похожая на фурию полубезумная старуха, бродящая по дому в ночной рубашке и Сашиных ботинках…

На самом деле Лика сторожит. Она — «сторожащий глаз» этого дома, его раз и навсегда заведенного порядка. Перед лицом непорядка ей и Эра — дочь: узнав про новый Сашин роман, Лика кричит, чтобы та ехала немедленно в Березай, и валялась в ногах, и рожала еще одного ребенка… Она не сознает уродства «предлагаемых», она давно приняла то, что ей предложила жизнь, — и дореволюционная семья осталась только в сладких воспоминаниях. Природа Лики искажена жизнью — и именно эту тему «искажения природы» играет Щуко. Вот она заискивает перед Леней (тем, от кого родила Оля), предлагает ему бутылочку с молоком — покормить младенца… Она искажает лицо улыбкой, умиленно округляет глаза, наигрывает, хлопочет. Это — то же, что и предложение Эре — любым способом удержать Сашу, четвертый раз беременеть… Щуко играет это остро, гротескно, узнаваемо и беззлобно. Если ее партнеры — вне персонажей, то она — внутри, не демонстрирует уродства, а мнет, рассматривает изнутри — то так, то эдак…

«Эдак» пробуждается во втором акте, когда дом оказывается «оккупирован» любимой сестрой и племянницей, пишущими анонимки на ее семью в ЦК партии, и, вопреки «предлагаемым», она выгоняет их из дома.

Лика центрует собой жизнь дома. Т.Щуко центрует спектакль. Она будто бы поет в общем «хоре», а получается — «соло» (как и Лика солирует в разноголосье «нехорошей квартиры»). Странное существо, потерявшееся в истории — с кастрюлькой, ложкой и «сторожащим глазом», иногда диковато глядящим куда-то вдаль…

Май 2002 г.

В указателе спектаклей:

• 

В именном указателе:

• 
• 
• 

Комментарии (0)

Оставить комментарий

Оставить комментарий
  • (обязательно)
  • (обязательно) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.