…Тонкая ручка девицы Саши Лебедевой оказывается между ног нетрезвого Иванова, пальчики случайно прихватывают его член, Николай Алексеевич
непроизвольно кончает Саше в ладошку, и она, не зная, что делать с полученным продуктом, пускает
из горсти «мыльные пузыри» спермы, пока растерянный русский Гамлет (бывш.) депрессивно подстанывает, произнося что-то про молодость и новую жизнь. Режиссерская метафора читается ясно:
мол, импотент, а философствует про новую жизнь —
все это мыльные пузыри, ничто. А вот рука одинокого Шабельского застревает между обнявшимися
Ивановым и Сарой — и, одинокий вдовец, он запястьем пытается ощутить, что там у них, внизу…
Эти сцены, подробнейшим образом разработанные, этюдно освоенные и точно, талантливо,
с полной отдачей (во всех смыслах) сыгранные
Константином Шелестуном и Марией Семеновой,
дают полное представление о мире нового спектакля Льва Эренбурга. По пьесе А. П. Чехова.
Твердый знак в названии неслучаен. Эренбург —
режиссер твердых знаков, в спектаклях НДТ все
явлено наглядно, грубо, физиологично. Сам доктор, он, кажется, должен понимать доктора Чехова,
знавшего в физиологии толк как немногие из русских писателей, но спрятавшего «донное я» человека в неявленный, непроговоренный, необнажаемый
подтекст всей жизни. Потому он и Чехов. Эренбург
все тайное делает явным, обнажает, констатирует,
на все загадки мира у него есть один и тот же ответ,
почерпнутый у доктора Фрейда, и нет загадок, он
отмыкает все одной и той же крючковатой отмычкой. Эта отмычка талантливо открыла «На дне»: низовой мир «дна» не сопротивлялся «этюдному методу» и вариациям на темы низа, он будто сам свивался в «клубок физиологий»: похоть, пьянство,
мордобой. Но Горький — не Чехов, у него все действительно явлено, телесно, не утаено, декларировано. Мир спектаклей Эренбурга — это мир тотальной ночлежки. В «Иванове» тоже — похоть и пьянство. Степень алкогольной невменяемости самого
Иванова часто переходит все мыслимые пределы,
Шабельский (Вадим Сквирский) закусывает в собачьей будке каким-то дерьмом, а на свадьбу Иванова
является наряженный в парик павловских времен,
женское платье и в той степени опьянения, когда
кишечник не держит содержимого. Абсолютно голый Павел Кириллович Лебедев (Кирилл Семин)
спьяну не может достать из банки соленый огурец — и этот этюд длится очень долго, а его комическая жена Зинаида Савишна, вся в огромных накладных грудях и ягодицах, заедает курицей огромное сексуальное впечатление от прикосновения
рук Иванова к ее ватной груди (замечательно смешной этюд Светланы Обидиной). И всё — под рояль
и оперные арии. И всё — с кувырками, эксцентрично, трагикомично, талантливо, живо… и довольно
однообразно. Нетрезвые головы мужчин все время оказываются между ног у женщин, севших верхом, — вот и вся недолга. А дальше — этюдные кружева, плести которые Эренбург мастер.
Но не открывается Чехов А. П. этюдным методом Эренбурга Л. Б., а Иванов Н. А. — только проблемой импотенции. «Дно» чеховских усадеб (хотя
почему «дно»?) — не ночлежный пол, а Иванов —
не бухгалтер Хирин из «Юбилея» и не телеграфист
Ять (с мягким знаком…).
Когда-то Борис Зингерман высказал замечательное наблюдение: Чехов раз и навсегда разделил
мир водевильных персонажей и героев своих больших пьес. Он отдал Змеюкиным, Мерчуткиным
и Шипучиным водевильное пространство и не пустил никого из них на порог домов, где живут
Прозоровы и Войницкие (Протопопов из Управы
и ему подобные действуют за сценой). Он отделил тупое и темное уездное население от тех, кто
интересовал его как человек — да, со своей похотью и скрытой бедой. Мир эренбурговского
«Иванова» — это мир трагикомических водевильных ничтожеств, делающих свои кульбиты, мир
«опущенных людей», которыми, как, видно, хочет
сказать режиссер, являемся все мы и наш мир. Ъ.
Но «Ивановъ» не обходится и без странной патетики (Ъ), вот уж ее-то точно был лишен доктор
Чехов, оставивший в забытых черновиках родителей Сарры, покрестившейся в Анну. Эренбург
вытаскивает их на свет божий и являет в прологе и финале паралитика-отца и преданную мать,
кормящую его с ложечки. Они мечтают увидеть
Синай и твердо убеждены, что человек должен
помнить, откуда пришел и куда идет. Текст неважный, пафос, хоть и приправленный гротеском,
сомнителен: выходит, поделом тебе, Сарра, забывшая свои корни, погрязшая в разврате (а это мы
видели) и умершая от чахотки возле изменившего мужа. А преданность до гроба это — у стариков
Абрамсонов, проживающих за пятьдесят верст от купальни, где бултыхаются Иванов и Боркин…
В молодости Чехов трагически пережил неудавшуюся женитьбу на Дуне Эфрос: родители не позволили ей покреститься. Эта тема, родившая историю Иванова и Сарры, потом по-разному отзывалась в рассказах, письмах, отношениях. Но неслучайно не вошли в канонического «Иванова»
сцены, которые нынче эксгумировал Эренбург,
превратив их в нравоучение с твердым знаком
и, очевидно, зная, откуда человек пришел и куда
идет. Он твердо убежден: в человеке все безобразно — и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Тем более, про лицо и одежду в «Дяде Ване» рассуждает
абсолютно пьяный доктор Астров…
Комментарии (0)