Ценить и любить подлинную, настоящую вещь на
сцене меня научил замечательный художник академического
театра драмы города Екатеринбурга Володя
Кравцев, с которым мы вместе много работали.
Он мне как-то ненавязчиво объяснил, в чем различие
бутафории, папье-маше, пусть даже искусно сделанной,
от вещи подлинной. И когда я говорил ему: «Да
пусть тут будет какая-нибудь ерунда вместо настоящего,
никто не увидит из зала!», он всегда повторял:
«Бог видит, Коля».
«Борис Годунов». Сцена из спектакля.
Фото В. Луповского
И он прав. Или, как говорил о себе часто Зиновий
Яковлевич Корогодский, «жид прав».
Вот с тех пор я всегда и повторяю, что меня не обманешь
в театре, потому что я старая театральная
крыса, жравшая всю жизнь папье-маше, а теперь на
старости лет хочу хорошей еды, а не бутафории.
Главное, что есть в подлинной вещи, — она может
«спрятать» артиста.
А иногда (нет, часто) очень нужно артиста спрятать,
или, точнее, помочь ему. Не все ведь Ермоловы
и Качаловы, и потому режиссер не может выставить
артиста и показать — смотрите: неумеха, бездарен.
Комиссар в «Оптимистической трагедии» говорила:
«Работать надо с теми люди, которые есть, а не с теми,
которых представляешь».
Помочь артисту, «закрыть» вещью, переключить
внимание зрителя — тоже работа режиссера. Сделать
надо это тактично, красиво, не обижая артиста, не показывая
ему — ты тут не дотягиваешь.
Однажды на репетициях спектакля «Борис Годунов», для которого я купил 100 штук роскошных разноцветных
тагильских подносов, я не знал, что сделать,
чтобы подносы «заиграли», а артистов бы не
было видно.
И вот они, двадцать артистов, держат подносы в руках
и стоят, скучают. Подносы «не работают». А на переднем
плане идет какая-то сцена. Но все внимание
зрителей отвлекается, все смотрят на постные лица артистов,
которые стоят вместо декорации. Таков закон
в театре — смотришь на того, кто отсутствует.
Тут я вдруг закричал: «Поднимите подносы, закройте
ими лица! И стойте так долго, пока не пройдет
сцена!»
Они так и сделали. И сразу все цветочки на подносах
заиграли. И сразу сцена пошла. Все встало на свои
места. То есть я артистов буквально закрыл, спрятал.
Все хохотали. Все поняли, что к чему.
Теперь часто на репетиции кричу, когда артисты
скучают: «Сейчас принесу подносы, закрою вас всех,
если будете так играть!»
Я работаю без художника. Потому что денег нет
на художника. Сам оформляю все спектакли. У меня
крошечная сцена. Меньше аудитории в каком-нибудь
театральном институте. Потому-то я не могу нагромоздить
декорацию, повесить кулисы, сделать ставки,
ширмы, поставить мебель. Тогда артистам вообще не
пройти будет по сцене.
А я люблю массовки, чтоб народу было море и чтоб
при этом никто никому не наступал на ноги. Иногда
получается. Мне приходится выискивать для атмосферы,
для точности какие-то небольшие настоящие вещи.
В театр все время приходит наш старьевщик Николай
Антонович, приносит всякое барахло негодное,
которое я у него по дешевке покупаю. Николай Антонович
собирает это, кажется, на помойках.
Всеми этими предметами забито фойе. Их с радостью
рассматривают зрители до спектакля и в антракте.
Однажды я видел, как перед детским спектаклем бабушка
показывала внуку все наши половички, вышивки,
старые телефоны, швейные машинки, стулья, всё
трогала и рассказывала внуку, что есть что. Главное,
что она говорила это с каким-то лихорадочным блеском
в глазах и с уверенностью, что это вот-вот исчезнет,
пропадет и что она видит это в последний раз.
Коллекционеры Екатеринбурга пронюхали, что
у нас в фойе театра вещей больше, чем в музеях города, и втихомолку, пока в театре никого нет, а кассир
дремлет, воруют то одно, то другое. Я огорчаюсь.
А что сделаешь?
Когда репетиция не идет, я говорю: «Посидите,
я схожу за вдохновением» — и отправляюсь в дальнюю
комнату в глубине театра, где холодно (она не отапливается,
мы ее называем «конюшня») и где все до потолка
забито всяким реквизитом, вещами, которые
я собирал всю жизнь. Выбираю что-то и тащу на сцену.
И вдруг начинаем с этим играть. И дело идет вдруг.
Живая вещь что-то подсказывает.
Раз в неделю я езжу на рынок. Спасибо китайцам
за идеи.
Все свои спектакли я оформил, благодаря им. То
куплю сотню каких-то игрушек с павлиньими перьями,
пищащих и они так красиво войдут в спектакль
«Амиго», то найду зеленые мешки для мусора, закуплю
сразу три тысячи штук и они станут костюмами
в «Короле Лире», то увижу на рынке корм для собак
в виде настоящих костей животных и они станут
главными в спектакле «Гамлет», то куплю ящик
пластмассовых белых стаканчиков и они станут таким
сегодняшним, подлинным опавшим вишневым
цветом в спектакле «Вишневый сад».
Там, на рынке, всё есть. Надо внимательно только
посмотреть.
Вообще — всё есть вокруг нас. Всё может заиграть
в театре, любая вещь. Надо только, чтобы артист
вдохнул в эту вещь жизнь.
Декабрь 2012 г.
Комментарии (0)