Н. Гоголь. «Женитьба». Александринский театр.
Режиссер Валерий Фокин, сценография и костюмы
Александра Боровского

Смотреть «Женитьбу» — сущее наслаждение.
Витальностью, здоровьем, стройной сделанностью,
стильностью этого театра упиваешься. «Русский гений — не гений формы».
Оно-то, может, и так, но сказано о ком угодно, только не о Фокине. Каждый
из его александринских спектаклей выстроен с каким-то животным ощущением театрального целого.
Сложносочиненная гармония «Женитьбы» даже
на их фоне смотрится образцом режиссерского мастерства.
«Головокружительное упоение точностью» — о новом спектакле Валерия Фокина лучше
и не скажешь.

«Женитьба» — опыт на редкость содержательного
диалога с авторским текстом. Наиболее радикальна
и оттого показательна в этом смысле экспозиция,
построенная на сдерживании мощной игровой
инерции пьесы. Игровая активность текста постоянно
наталкивается на режиссерские тормоза — прямо
как сваха, с разбегу налетающая на оконный проем.
Гоголевское слово, готовое с первой же минуты закрутиться
в лихой интриге, первые четверть часа бубнится
из-под одеяла, прерывается полифонией храпа
и коченеет в абстинентном столбняке. Из этой сшибки
Фокин высекает искру, моментально разжигающую
действенный двигатель спектакля. (Сходным
образом строит и музыкальную драматургию спектакля
композитор Леонид Десятников, на полуслове
обрывающий патологический мажор бодренько-духовых
совдеповских маршиков.)

Такие «сшибки» переполняют новую александринскую
«Женитьбу». В ней есть место зазору между
очевидным, бьющим «в лоб» — и в меру неоднозначным,
предполагающим принципиальную множественность
трактовок. Чего стоит один только главный
визуальный образ спектакля! Каток — удивительно
театральная метафора: и неловкости, неустойчивости
(положения?), и стремительной легкости (развития
интриги?), и одновременно — закольцованности
событий, безысходности (тоска Агафьи Тихоновны,
наворачивающей круги в фитнесе позапрошлого
века).

Фокин блестяще материализует, облекает в сценическую
плоть мысль о том, что движущей силой
гоголевской интриги является Кочкарев (Дмитрий
Лысенков). Именно он первым провернет полукруг
забора-окна — и завертится «Женитьба», оборачивая
реальность ее безумной изнанкой. Именно
Кочкарев укажет незадачливым женихам на Феклу,
объект их несчастий; он же, как марионеток, будет
«сводить» Подколесина и Агафью Тихоновну.
Кочкарев — «режиссер» всего мероприятия: в тот
момент, когда Подколесин все-таки поддастся напору
Кочкарева, тот, чуть отстранясь, будет любоваться
на «творение своих рук». Кочкарев оказывается
включенным в действие уже в момент появления
на сцене. Показательна режиссерская редактура
авторского текста: вводные и, в сущности, необязательные
реплики Кочкарева («Что Подколесин?.. Ты
как здесь? Ах, ты! Ну послушай…») Фокиным вымарываются.
Его Кочкарев сразу же берет быка за рога
(читай: сваху за шею) своим «На кой черт меня женила?». (Подобные сокращения, вызванные стремлением
к большей действенности текста, очень часто
встречались и в предыдущем гоголевском спектакле
Фокина в Александринке — «Ревизоре».) Кочкарев
Дмитрия Лысенкова — юродствующе-лицедействующий
хамелеон, упоенный собственной развязностью
персонаж совершенно инфернальной природы,
ключ к которой Фокин вычитывает опять-таки у Гоголя:
«зерном роли» становится кочкаревская реплика
«Из чего бьюсь, кричу, инда горло пересохло?
А просто черт знает из чего!». Подчеркнутая инфернальность
образа акцентируется режиссером и в финальной,
совершенно мефистофелевской по духу мизансцене
первого действия.

Фокинский Подколесин в конечном счете совершает
выбор не между женитьбой и холостяцкой жизнью — он выбирает по меньшей мере между двумя
мирами: уютным, подконтрольным ему бытовым
пространством (о, как упоительно-подробно играет
Игорь Волков первые картины первого акта!) и миром
пугающего сюр-абсурда. Эта параллельная реальность — едва ли не лучшее, что есть в спектакле.
В ней материализуется присутствующий в тексте,
но отсутствующий среди действующих лиц пьесы
Акинф Степанович Пантелеев — мифический «чиновник,
титулярный советник, немножко заикается
только, зато уж такой скромный», материализуется
в виде безмолвного угрожающе-гротескного карлика,
сведенного в инфернальную парочку с появляющимся
ровнехонько ради трех реплик гостинодворцем
Стариковым. Героев спектакля вихляет то в одну,
то в другую сторону: морячок Жевакин модулирует
от молодецко-офицерской удали через ламенто сирого
калеки к развязности урки.

Вполне вероятно, что все происходящее «за забором» — смотрины, неслучившаяся женитьба, побег
в окно — не более чем страшный сон Подколесина.
Адский морок, в который Валерий Фокин так любит
превращать реальность. И потому история
«Женитьбы» заканчивается так же моментально-внезапно,
как и началась: достаточно просто задуть свечу,
стоящую на стопке книг на авансцене.

Смотришь спектакль — и порой кажется: уж слишком мастеровит, не хватает жестко придуманной
конструкции фокинской «Женитьбы» какого-то
свободного элемента. Но сегодняшнему русскому театру
вообще и петербургской драме в частности отчаянно
нужны такие «умышленные» спектакли. Без них мы так и прозябали бы в своем тухлом драмзаказнике
высоких традиций.

Февраль 2008 г.