Р. Вагнер. «Летучий голландец».
Дирижер Валерий Гергиев, режиссер Йан Джадж,
художник Джон Гантер

На брифинге, посвященном третьей по счету оперной
премьере сезона, Валерий Гергиев сам обозначил
место нового «Летучего голландца» в мариинском
репертуаре: театр сделал ставку на умеренно-традиционную
режиссерскую эстетику в расчете на кассовый
успех спектакля. Что хотели, то и получили:
в постановке нет ничего, что могло бы хоть каким-то
образом фраппировать консервативных петербургских
опероманов. Нет в спектакле английского режиссера
Йана Джаджа и откровенной халтуры, китча,
пошлости — словом, всего того, на чем был замешен
предыдущий опыт репертуарной демократии
по-мариински, прошлогодняя «Тоска» Пола Карана.
Но за внешней ровностью театрального текста нового
«Голландца» скрывается непростительная пустота,
не только не облекающая музыкальный текст в сценическую
плоть, но и обессмысливающая его.

Вот поднимается цитирующий Давида Каспара
Фридриха суперзанавес — и пошло-поехало. Всполохи
молний, облака дыма, шторм подсвеченных
грязно-зеленым светом колышущихся белых простыней.
Под миролюбивое переругивание рабочих сцены
из этой театральной пены сначала выкатится одинокий
корабельный штурвал
(все, что осталось от судна капитана Даланда),
а затем с треском появится
и сам «Голландец»:
кроваво-красные мачты
под колосники, нос
корабля — в половину
мариинской сцены.
Картинка, мягко говоря,
устаревшая — ну, не беда: в конце концов, примерно
такой же зачин был и у Петера Конвичного. Но ту сценическую эстетику, над которой
Конвичный со смаком иронизировал, Джадж выдает за чистую монету.
Понимание роли режиссера у него вполне старорежимное:
разводка персонажей по сцене, иллюстрация
сюжетных перипетий либретто. Поставил певца
у рампы, показал ему, как потрясать сжатыми кулаками
поэффектней, грамотно сгруппировал людские
массы — ну просто любо-дорого глядеть. Словно и не было вековой истории режиссерской интерпретации
вагнеровских опер.

И ладно только режиссура Джаджа не трактовала
бы смысловой мир «Голландца», не приращивала
к уже известному содержанию новые концептуальные
объемы. Но ведь отсутствовал даже добротный
психологизм, которым на худой конец можно было
бы и ограничиться. Вот кульминация оперы, дуэт
наконец-то обретших друг друга Голландца и Сенты.
И сразу — с места в карьер: пара сначала застывает
в эффектном поцелуе, потом и вовсе заваливается на
подмостки. Логику режиссера можно понять: долгая
разлука, давнее (пусть и метафизическое) знакомство
героев — так почему бы им не слиться в страстном
порыве? Есть, конечно, такие мелочи, как литературный
текст: Голландец пока уверен лишь в том,
что Сента — «смутная надежда на спасенье», но на либретто можно было бы махнуть рукой.
Если бы не текст музыкальный, с объективностью которого уже ничего не поделаешь. Музыкальная глухота Джаджа
была очевидна уже в дебютной «Богеме» — еще более
анемичной и постной. Но Вагнер — не Пуччини, собственно
музыкальных «событий», которые должно
осмыслять, в партитуре «Голландца» гораздо больше.
Самая репрезентативная в этом смысле сцена в спектакле — баллада Сенты. О метафизических, трансцендентных
переживаниях она поет у Джаджа, забираясь
с ногами на громадное кресло, обитое красным
плюшем, и перелистывая страницы толстенной книги.
Какая уж тут экзальтация, какое уж тут высшее
знание — скорее мелкое бюргерство.

С. Скороходов (Эрик), В. Ванеев (Голландец), О. Сергеева (Сента).
Фото Н. Разиной

Так и катится действие три акта подряд — ровно,
гладко, в никуда. Последняя надежда оставалась на финал — но и он оказался скомкан: куда-то убегает
Сента, занавес, дикая в своей нелепости массовая сцена
безмолвного удивления — и вот уже счастливая
пара скрывается за вновь колыхающимися белыми
простынями (чисто Дмитрий Александрович Пригов:
«Взявшись за руки, они шагают вместе / Небеса над
ними тают, почва пропадает в этом месте»). За два
с лишним часа сценическому тексту так и не суждено
было покинуть пределы реально-бытового измерения.
А именно в надмирные выси манил оркестр
Валерия Гергиева. «Летучий голландец» не просто
в очередной раз подтвердил его славу как выдающегося
вагнеровского дирижера, но явил его в новом, доселе
неслыханном амплуа: партитура, в которой можно
вдоволь пошуметь и поэкстазировать, предстала
в подчеркнуто лирической интерпретации. Даже самые
острохарактерные номера (хор девушек в начале
второго действия) были поданы
Гергиевым в лирическом ключе. Так
мариинский оркестр не звучал уже
давно: поджарые тутти поражали упругой
полетностью звучания, рельефностью
интонирования. В медленных
эпизодах ток времени был практически
неощутим — тут-то и срабатывала
фирменная гергиевская энергетика,
не бьющая, как обычно, широким
ключом, а гармонично разлитая
по всей партитуре. И все же для того,
чтобы спасти нового «Голландца» от неуспеха, выдающейся работы одного
Гергиева оказалось явно недостаточно.
Мариинскому руководству пора
задуматься: плохая (а точнее, никакая)
режиссура обесценивает достоинства
выдающейся музыкальной
работы оперной труппы. Последние
европейские вагнеровские премьеры — тот же «Голландец» от Каликсто
Биейто, «Парсифаль» Кшиштофа
Варликовского, «Лоэнгрин» Роберта
Карсена — сильны именно режиссурой. Может, стоит
что-нибудь поменять в художественной политике
театра — и вместо безвестных Джаджей и компании
приглашать подлинных мастеров своего дела?
Сегодняшней Мариинке для триумфов не хватает самой
малости — хорошей режиссуры.

Март 2008 г.