А. Островский, П. Невежин. «Блажь!». БДТ им. Г. Товстоногова.
Режиссер-постановщик Геннадий Тростянецкий

На балкон, окруженный розочками и нарисованными на стенах ангелочками, царственно выходит Нина Усатова и проникновенно поет всем известные строки: «Отцвели уж давно хризантемы в саду…». Можно
с уверенностью сказать, что романс звучит
именно в ее исполнении, а не героини —
Серафимы Давыдовны Сарытовой. Затем
падает легкий голубой занавес… бурные
зрительские аплодисменты. Сольный номер любимой актрисы уже с самого начала
задает два плана актерской игры в спектакле. Актеры иронизируют над собой и героями, меняют голоса, сознательно наигранно смеются и двигаются…

Геннадий Тростянецкий поставил
«Блажь!» как спектакль-насмешку, анекдот, водевиль. Он постоянно взрывает действие непредсказуемыми мизансценами,
остроумными выдумками, неожиданными
деталями и акцентами, что свойственно его
режиссерскому почерку. Эти «вспышки»
возникают, возможно, в тех самых местах,
где в XIX веке могли оказаться куплеты. Например, после страстного танца помещицы
и управляющего, Степан (Андрей Феськов)
целует Серафиму Давыдовну, и она в буквальном смысле витает в облаках: с колосников спускаются пять разноцветных облачков, катятся клубы дыма, будто из-под земли вырастают бородатые мужики и бабы в серых рубахах, и начинается балет. Вместе
с крестьянами выбегает и миниатюрная девушка в розовом (Юлия Дейнега), изображающая Купидона. Или такой трюк: готовясь
к праздничному обеду, бабы везут на веревочке из кулисы в кулису пеструю курочку на колесиках — и спустя несколько секунд одна из крестьянок уже мчится обратно с ощипанной тушкой в руках.

Утрируется все — костюмы героев, их
мимика и жестикуляция. Актрисы в гигантских шляпах похожи на огромные конфеты, в центре — Сарытова в пышных сахарно-белых и розовых кринолинах. Декорации напоминают торт с кремовыми узорами (художник Владимир Фирер). Почти всю
сцену занимает стена дома с балконом, который подпирают две позолоченные колонны. Прямо у «дома» полукругом располагается не то пруд, не то речка из зеркальной фольги с двумя белыми ажурными мостиками и лебедями на сверкающей
глади. Круглая разноцветная клумба, надетая на высокий шест, возвышается над сценой, как сказочное дерево или пирожное…
Восторг зрителей вызывает и огромный пятиколесный велосипед, на котором разъезжает Лизгунов (Александр Чевычелов),
и грустно бредущая среди разноцветного
хаоса, подволакивающая задние ноги корова (Семен Мендельсон). «Ненастоящая»,
искусственная картинка, будто детский домик с игрушками. Но режиссер готовит сюрприз: в середине первого акта крашеную
стену вдруг разворачивают на 180 градусов. В этом тоже насмешка: когда зрительский глаз уже привык к «райскому уголку»,
вдруг показать деревянные перекрытия,
лестницы и балки… У имения Сарытовой,
у сцены (и в душе каждого из нас) всегда
есть обратная сторона, изнанка.

Актеры выглядят гуттаперчевыми, как
персонажи рисованных мультфильмов. Степан передвигается то прыжками, то бегом;
Гурьевна (Елена Попова) легко порхает,
опираясь на трость, что лишь прибавляет ее походке воздушности; гордый собой
Митрофан (Андрей Аршинников) шествует нарочито по-деловому. Массовые сцены
построены как «переполох в муравейнике»
и сопровождаются забавным музыкальным
мотивчиком: декорация-стена разъезжается на три части, каждая из которых вращается вокруг своей оси, а все без исключения герои (даже корова) носятся по лестницам и сцене.

Сама «блажь» в спектакле Тростянецкого
стала метафорой тяги к игре, театральности, царящей на сцене. У каждого из героев
своя «блажь», и они демонстрируют ее как
угодно: с помощью притворных обмороков, криков, танцев, падений… Выбивается из общей картины лишь Митрофан (Андрей Аршинников): на него, неторопливо
расхаживающего со своей гитарой и прячущего деньги в карманы клоунских штанов, мало кто обращает внимание, а ведь
он и есть — олицетворение «блажи». Кажется, недотепа — а забирает себе самый
лакомый кусочек, постепенно завладевает всем вокруг…

Получился остроумный спектакль на основе пьесы, сюжет которой изначально
дает основания для фарсовой трактовки.
Барыня влюбилась в своего управляющего, готова ради него на все, даже оставить
детей без наследства. Но Усатова с такой неподражаемой жертвенностью снабжает
возлюбленного деньгами, что это вызывает лишь улыбку. Степан срывает с ее пальцев кольца, серьги, залезает к Сарытовой
под юбку, но юбка эта так огромна, а лицо
хозяйки так наивно, что фарсовый прием
не выглядит пошлым. Тростянецкий рассказывает не историю любви стареющей
тетки к молодому приказчику, который ее
бессовестно обманывает, — тут дело в другом. «Я роль играл!..» — кричит в финале Степан, и режиссер позволяет актерам
и зрителям тоже поиграть, повитать в облаках, окунуться в затягивающую атмосферу сказки, укрыться от реальности. Тень ее,
правда, падает на сцену, когда все участники спектакля пьют шампанское и радостно
танцуют под ритмичную современную музыку, а на авансцене остается одна Сарытова, тихо и всерьез оплакивая свои утраченные иллюзии.