Фестиваль тюркоязычных театров «Науруз» мог
и не состояться в этом году. Многие коллективы
не приехали. Многое из того, что мы увидели, можно
было и не смотреть. Или смотреть, но не оценивать
критически. Казалось, что стремление продемонстрировать
успехи и достижения в театральном деле сменило желание выявить проблемы
национального театра. Допускаю, что были среди представленных постановок
интереснейшие в своем городе или регионе, но проблемных было больше.

Прояснять сложные взаимодействия национальных режиссеров с национальной
же драматургией были приглашены эксперты из Башкирии,
Азербайджана и России. Упреков в том, что критики из столичных городов
не очень понимают специфические проблемы татарской сцены, мы не избежали.
Но в Казани нет учебного заведения, где бы готовили критиков и историков
театра. Есть сомнение и в том, что нужно готовить специфического татарского
критика. Если тюркоязычный и, в частности, татарский театр стремится
заявить о себе, то знание других театров, других возможностей режиссуры
и драматургии должно быть. Абстрактный татарский критик, наверное, должен
знать и понимать про театр больше, чем его «пресыщенные» коллеги из
столичных городов.

Из 21 спектакля «Науруза» удалось посмотреть 10, причем 4 из них
были по современной татарской драматургии: два спектакля по пьесам
Туфана Миннулина: «Грешно ли любить?» (режиссер Айрат Абушахманов,
Башкирский театр драмы, Уфа) и «Дивана» («Одержимый») (режиссер
Фарид Бикчантаев, Казанский Татарский театр им. Г. Камала); два спектакля
по пьесам Мансура Гилязова: «Врата рая» (режиссер Ринат Аюпов,
Альметьевский татарский театр) и «Бурлак» (режиссер Фаиля Ибрагимова,
Набережночелнинский татарский театр). Современная татарская драматургия
была представлена двумя уже немолодыми авторами.

И если судить по этим постановкам, авторы стремятся больше говорить
о вневременном, вообще о ЖИЗНИ или вообще о ЛЮБВИ. Но и режиссерские
решения выглядят засыпанными нафталином. Острые и злободневные
темы кажутся чем-то бесконечно удаленным от сценического воплощения.
Прекрасные герои и героини действуют в идеализированном мире с придуманными
конфликтами.

Сцены
из спектакля «Дивана».
Татарский театр им. Г. Камала.
Фото из буклета фестиваля

На историю из современной жизни с концептуальным режиссерским решением
претендовал спектакль по пьесе Т. Миннулина «Грешно ли любить?»,
где герой хочет понять, что такое грех. Молодая женщина Аниса
(Алсу Галина-Гафарова) сообщает своему любовнику Хабиру (Азамат Гафаров), что уходит от него после десяти счастливых лет, потому что у него семья и ее нельзя разрушать
(она приняла это решение, случайно (!) зайдя в мечеть и осознав, что адюльтер
это грех). Режиссер выстроил спектакль из эпизодов, в которых Хабир выясняет,
что такое грех, спрашивая всех, от секретарши до муллы. Смена места действия
происходит просто, но эффективно — огромный стеллаж комнаты Анисы раскрывается, как ворота, становясь стенами офиса Хабира или стенами мечети. Актер
вынужден «перескакивать» из сцены в сцену, меняя на ходу настроение, свое отношение
к Анисе и к произошедшему. Нет последовательного развития роли от одного
состояния к другому, есть констатация этих состояний. Режиссеру удалось внести
приметы современного татарского мира в сценический текст: его персонажи
говорят то по-русски, то по-татарски, сбиваясь с одного языка на другой. Это как
раз то, что слышишь, когда идешь по улицам Казани.

Сюжет «Диваны» того же драматурга прост. Молодой человек Вил, учась
в Казани и начитавшись книг В. И. Ленина, решает продолжить дело вождя. Его
родственники и соседи в деревне воспринимают это как сумасшествие и предпринимают
попытки его вылечить. Мама с соседями потакают его болезни и строят
в огороде шалаш, как у Ленина в Разливе. Брат Ким, своеобразный «новый татарский», пытается кулаком выбить дурь из головы Вила. Деревенская простушка
Айсылу, влюбляя в себя Вила, почти излечивает его от идеи фикс. Появившаяся
красавица Диана, конечно городская и раскрепощенная, сводит старания всех
к нулю, и Вил, покинув деревню, окончательно сходит с ума.

Для сценографического решения (художник-постановщик
Тан Еникеев) режиссер Фарид Бикчантаев выбрал эстетику
соцарта с ненатуральными стогами сена, муляжами коровы
и лошади на колесиках, которые во время действия тянут
за веревочку вдоль задника. Этот искусственный мир с ярко-синим
небом — прекрасное отражение надуманности драматургического
сюжета, в котором лучшее борется с хорошим.
Режиссер играет с этим клише, но при этом не «заостряет»
героев, не делает гротескными, а оставляет людьми — глуповатыми,
но при этом очень обаятельными.

…Вил появляется на сцене, таща на веревочке детскую
ванну с томами Ленина. Он говорит мягко, легко, не призывая
и не агитируя, он спокоен, не смотрит на людей, его голова
чуть-чуть наклонена. Он здесь и в то же время где-то
далеко. Актер легко шаржирует ленинские черты, не педалируя
картавость или характерный жест. Лишь иногда, намеком
проскользнет это в его речи…

Во втором акте перед нами уже совсем другой человек, по-прежнему спокойный, но это спокойствие другого рода, за
ним ничего не стоит. Выздоровление наступило так же неожиданно,
как и помешательство. Как и почему это произошло,
осталось за пределами сцены, да и пьесы. Не это интересовало
режиссера. Может быть, Бикчантаев пытался сказать
о сочувствии к человеку?

То, что Вил «заболел» ленинизмом сейчас, — странно, но
запоздалость «болезни», отсутствие внятного противоборства
не так принципиальны для режиссера, как то, что человек,
которого все считают ненормальным, — обыкновенный.
Не выдающийся и не гениальный, а обыкновенный.
И для исполнителя роли Вила — Искандера Хайруллина его
герой — тихий человек, не способный противостоять большому
городу, продажности всего и всех, унижению бедного
пред богатым. Идеи равенства и братства — единственное
спасение для простого, хорошего деревенского парня. А драматургу
близки и понятны идеи Ленина, и он, по всей видимости, искренно возмущен, что замыслы вождя мирового пролетариата извратили
до такой степени, что любой увлеченный ими будет казаться сумасшедшим.

Каждый из авторов — драматург, режиссер и актер — рассказывает свою историю,
но они не соединяются в единое целое, не «работают» на общий смысл.
Совершенно непонятно, где зло, с которым надо бороться. В идеализированной
деревне, где все любят Вила, ему нечему противостоять. И его бунт — всего лишь
блажь, а не реальное помешательство на идее.

Сцена из спектакля
«38, или Черная вдова».
Мангистауский театр им. Н. Жантурина.
Фото из буклета фестиваля

Спектакли, основу которых составляли не современные
пьесы и даже совсем не драматургия, оказались
более актуальными и интересными.
Нетривиальным в фестивальной обойме выглядел
спектакль Мангистауского казахстанского
музыкально-драматического театра им.
Н. Жантурина. Сделанный по 38-му назиданию
Абая, первого классика казахской литературы, басне
Крылова «Стрекоза и муравей» в его переводе
и анекдоту, спектакль был единственным постмодернистским
произведением на этом фестивале.

Назидание о пагубной власти славы и золота
над человеком режиссер Гульсина Миргалиева решает
в ярких кричащих тонах, используя кич как
основной художественный прием. Все упаковано
в блестки, в боа, женщины с агрессивным макияжем,
мужчины с прическами а-ля гангстер или выкрашенными
фиолетовой краской волосами.

Появившийся на темной сцене персонаж в современных
брюках и майке сверкает. Его одежда
переливается золотом, не говоря уже о браслетах,
цепочках, еще каких-то украшениях. Этот в прямом смысле слова золотой юноша
Искандер (Кенжебек Башаров) с долгими паузами, значительно, взвешивая каждое
слово, пытается донести до нас смысл назидания. Ему не очень-то веришь — так
не сочетается его внешний вид с тем, что он говорит. И иллюстрацией к его словам
послужит весь спектакль, идущий 38 минут. Режиссер насытила его не только
литературными отсылками, но и киноцитатами из Тарантино. Начало — все герои
замерли на авансцене, наставив пистолеты на зрителей. Персонажей много, и каждый
индивидуален, чувствуется жесткая рука управляющая ими. Мизансцены четко
выстроены. Каждый герой знает свое место, никакой суеты и давки. Не стоило
бы об этом говорить, если бы не раздражающая приблизительность мизансцен
многих спектаклей.

Если персонаж Башарова отвечал за наглядную демонстрацию губительной власти
золота, то герой Олжаса Бегайдарова вселял уверенность, что и успех не меньшее
зло. Травестийный персонаж Бегайдарова в розовом костюме и в шляпе-цветке выигрывает
скачки — он, зажмурив глаза, замирает лицом к стене, вжимаясь в нее, ожидая
проигрыша, в то время как ликующая толпа уже готова разорвать его на кусочки.
Сначала от радости, а потом от зависти. Его ставят на табуретку, как статую, и недавние
друзья снимают с него все, включая трусы и носки, — на счастье.
Теперь он — голый
человек на пустой и черной сцене, одинокий, покинутый и не интересный уже
никому. И его сметает толпа, продолжающая битву за богатство.

В спектакле, помимо явной морали, есть еще агрессивность высказывания,
оно подано динамично, с вызовом. Герои, выстроившись лицом в зал, смотрят
на нас, не скрывая презрения, у каждого есть что предъявить зрителям. Может,
и правильно, что назидание транслируется жестко, без сантиментов, чтобы донести до пресыщенной публики, что есть зло.

Теперь «Науруз» будет проводиться раз в два года, так пообещали устроители
фестиваля. Посмотрим, изменится ли что-то в театре тюркоязычных народов
к 2011 году.