Доверяя Пристли, Баргман следует за ним, втягивая и нас в эту неразрывность, в эту текучесть жизни. Растворенность в актерах, кажется, скрывает режиссерское нежелание концептуально перекраивать
пьесу и ее смыслы. Но это только кажется, на самом
деле режиссер небольшими штрихами, очень аккуратно и последовательно продлевает историю.
Драматург позволяет Кей узнать будущее, дает
возможность «заглянуть за угол», ужаснуться, а вернувшись в настоящее, увидеть причины, приведшие
к беде.
Д. Румянцева (Кей), В. Коваленко (Алан).
Фото Д. Пичугиной
Кей у Баргмана и в свои двадцать знает причины
беды или догадывается о них, но она принимает свою
жизнь и такой.
Ведь жизнь не только материал для романа, но
пойди докажи это.
Занять наблюдательную, отстраненную позицию
не всем дано.
И никому в этой пьесе не дано втиснуть себя
в щель существования, так, как это сделал Алан. Герой Виталия Коваленко не испугался жизни, не перестал в ней участвовать, а согласился с ней, с жизнью,
и пошел, ведомый ею от одного окна к другому, без
суеты и истерик. На это нужно мужество не меньшее,
чем мужество прожить жизнь (которая, как говорит
Кей, «метания, словно ты в панике на тонущем корабле»). Его видимое неучастие, всепрощающее смирение только синоним принятия любых ситуаций. Для
него собственная ничтожность (упрек, брошенный
матерью) равнозначна благополучию и достатку Эрнста, злопамятного мужа Хейзел. И нет ни высоких положений, ни низких званий. Алан так же не учитывает антитезу прошлое-будущее, все равнозначно и все
важно. И это позволяет ему быть счастливым. Такой
путь не для всех. Ближе к пониманию его мировоззрения Кей. Но из нее, и молодой, и тем более зрелой,
жизнь рвется наружу. Именно с ее сорокалетия, вопреки пьесе, начинает режиссер эту историю.
Ведь жизнь никогда не перестает. Поэтому антракт в этом спектакле сделан в самом удачном месте — пока события еще не обернулись трагедией, но
эту трагедию мы уже прозреваем. Впрочем, мы ждем
беды с самого начала, и она не преминет случиться.
Ожидание скрыто во всем: в переодеваниях и разыгрывании шарад, в лепетании младшей из Конвеев Кэрол и подражании героям кинофильмов, в экзальтированном поведении мамы-актрисы, в еще не
подавленных канцеляризмами речах Мэдж, в молчаливой сосредоточенности Кей, в спокойствии Алана.
Мы ждем мгновений, навсегда изменивших жизнь,
за которые ожидают годы расплаты или просто километры слов, стекающих с жизни, как капли дождя
по ветровому стеклу. Реплики, брошенные впопыхах,
не со зла или из особой ревности, а так, между делом,
но именно они — как самый мелкий камушек, что,
вылетев из-под колеса встречной машины, разбивает лобовое стекло.
Это предчувствие отравляет самые радостные
моменты, это ощущение, про которое А. Васильев,
солист группы «Сплин», писал в своем «Романсе»:
«Страшнее тишина, когда в разгар веселья падает из рук бокал вина». Спектакль поднимает из глубин души на поверхность «руду» страхов о будущем
и сожалений о прошлом, в памяти всплывают чужие,
когда-то услышанные слова и рифмы — о времени,
судьбе, предопределенности.
У Пристли время дает о себе знать всполохами
страха — доказательство того, что ничто на земле не
проходит бесследно. Знание причины будущих несчастий режиссером не оспаривается и не избавляет от последствий и расплаты, но, кажется, облегчает участь. Режиссер ведет нас к принятию жизни —
такой, какая случилась.
Комментарии (0)