А. Островский. «Таланты и поклонники». Театр им. Маяковского.
Режиссер Миндаугас Карбаускис, художник Сергей Бархин
Спектакль Миндаугаса Карбаускиса «Таланты и поклонники» доставил большую театральную радость не
только прямым почитателям его дарования. Радовались
те, кого волновала судьба любимого театра: в пространстве
спектакля легко дышится, артисты играют
с удовольствием, даже с наслаждением, зал чувствует
это и благодарно откликается. Здесь не выговаривают
с выражением слова роли, а разговаривают языком
Островского — это азбука актерского дела, но далеко
не каждая труппа ныне ею владеет. Очевидно, что режиссер
нашел контакт с артистами и измотанная длительной
внутритеатральной борьбой труппа начинает
оживать. Радовались и знатоки Островского: замысел
спектакля не сочинен «поверх» пьесы или «мимо» нее,
а извлечен из внимательно прочитанного текста, глубоко
продуман и пропущен сквозь артистов.
Кажется, что и накладной круг сцены
(главная деталь декорации Сергея Бархина) актерствует
тоже: его скольжение определяет и темповое развитие
действия, и его смысловое наполнение. Каждый
из действующих лиц то приводит круг в движение, то
останавливает, а то, как он это делает (Негина — легким
и почти всегда задумчивым плие, Великатов —
властным и уверенным движением, Дулебов — неуклюжим
«лошадиным» усилием и так далее), характеризует
и его самого, и авторское отношение к нему.
Ансамбль «талантов» центрует, конечно, молодая
актриса Негина. Выбор Ирины Пеговой на эту роль
знаменовал решительный разрыв с возвышенно-романтической
традицией исполнения. Режиссер всерьез
воспринял сетования князя Дулебова: «Негина
слишком проста, ни манер, ни тону», — и именно
это суждение положил в основу своего замысла. Негина
в этом спектакле бесхитростна и непосредственна,
как истая провинциалка, исполнена несокрушимого
душевного здоровья и крепко сбита телесно. Очень
живая и в этой живости бесконечно милая. Порой нелепая,
нередко смешная, иногда резкая, подчас, в силу
прямоты натуры, грубоватая, но, когда про нее на сцене
говорят «талант», ни одному зрителю не приходит
в голову в этом сомневаться. По амплуа она уж точно не
«героиня»: ей «не светит» никакая Джульетта или Мария
Стюарт, но юные замоскворецкие мещаночки на
выданье, купеческие дочки и молоденькие вдовушки —
ее прямое актерское дело. Уже сейчас она способна
сыграть и Парашу с ее горячим сердцем, и Поликсену
с ее огневым характером. Внутренней чистотой,
жизнелюбием, русскостью облика она напоминает
любимую женщину и актрису драматурга — Любовь
Павловну Никулину-Косицкую. Это сходство подчеркнуто
и бенефисным нарядом актрисы, и косой, уложенной
вокруг гладко причесанной головы, но более
всего — естественностью, живостью и легкостью эмоциональных
переходов от одного состояния к другому.
Она прямо-таки брызжет безотчетной радостью от
своего пребывания на сцене, и это впечатление — уже
не столько от актрисы Негиной, сколько от актрисы
Пеговой, буквально растворившейся в роли.
Сцена из спектакля.
Фото Д. Жулина
Все «таланты» этого спектакля отмечены простодушной
детскостью, легкой сумасшедшинкой и диковинной
привязанностью к театру — кружению сцены,
закулисной толчее, изнанке декораций. Ах, театр,
пристанище самых странных и нелепых людей на свете,
бездомовных и беспутных, не желающих жить никакой
другой жизнью, кроме театральной. Они все
такие несолидные и такие неправильные: то водку
пьют немерено, то денег в долг ищут у кого ни попадя,
то из-за какой-то афиши чуть не плачут, то разыгрывают
друг друга, то сцены закатывают, а то вообще
не к месту раскудахчутся (буквально!) и хохочут
сами над собой. Ясно, что, на взгляд режиссера, театр
— это сборище людей чудаковатых, и кто из них
на самом деле сумасшедший, решить затруднительно.
Что-то клоунское сквозит в неразлучной паре артиста
Ераста Громилова и суфлера Нарокова — двух старых
лысых шутов. Расми Джабраилов своего Громилова
представляет как комика, неведомо за какие заслуги
награжденного кличкой «трагик», а Ефим Байковский
играет Нарокова возвышенно-сентиментально
и трогательно до слез. Именно по его возгласу «Опускай!» декорация приходит в движение, меняется
освещение, громче звучит музыка — разве это не счастье?
Анна Ардова исполняет роль Смельской в напористой,
броской, подчеркнуто комедийной манере,
острой подачей реплик вызывая немало веселья
в публике. Особенно хорош Максим Глебов в роли
Человека, служащего в театре. Волею режиссера он
почти не уходит со сцены: всегда на месте, всегда при
деле, всегда наготове — подать, принести, отодвинуть,
убрать, поднять или опустить декорацию, запустить
круг сцены или остановить его. Он и подыграть может,
если требуется по ходу действия, — театрального
буфетчика, кучера Ивана, обер-кондуктора на вокзале,
служанку на квартире Негиных (надвинул платок
на глаза, юбку натянул — вот и Матрена). Незаметный
вначале, тактично подающий актерам необходимые
предметы реквизита, ловко расставляющий театральную
мебель, он в итоге оказывается тем самым
Человеком театра, без которого театральное искусство
существовать не может. Закономерно, что ему
даровано право наряду с главной героиней «финалить» спектакль: носиться взапуски с Сашенькой Негиной,
заполняя внезапно распахнувшееся пространство
сцены счастливыми кружениями и вращениями.
С. Немоляева (Домна Пантелеевна).
Фото Д. Жулина
Едва ли не самая большая удача спектакля — Домна
Пантелеевна в замечательном исполнении Светланы
Немоляевой. Маленькая, хрупкая, нежная, грациозная,
она играет Негину-старшую в той манере
исполнения, которая в театре Островского именуется
«тонкой французской игрой». Все оценки, пристройки,
приспособления мудро выверены, точно дозированы
и поданы с лукавством мастерицы актерского
дела. Когда ее отрекомендовали со сцены как «совсем
простую женщину», она такой метнула взор на говорившего,
зафиксировала его фигуру таким непередаваемым
взглядом, что в зале моментально порхнул
понятливый смешок. Но актриса не только озорует на
сцене, она легко меняет тональность игры, буквально
в одно касание переключая регистры исполнения
с шаловливого на остро драматический. Тоненький
голосок, ломкие интонации, растерянное моргание
глаз и беспомощно прозвучавший вопрос: «А кто
виноват?» — это мгновенный отсыл к судьбе многих
и многих людей, навсегда униженных и всеми оскорбленных.
Игра Немоляевой исполнена шарма, актерские
краски акварельны, воздушны, а кровная принадлежность
ее героини стану «талантов» несомненна.
Именно от их имени она ведет свою кружевную
игру с «поклонниками».
А «поклонники» здесь — сила, способная и возвысить
любой талант, и наградить, и обласкать, и погубить
ни за грош. Взять хотя бы князя Дулебова, каким
его играет Игорь Костолевский,
несомненно обогативший
свою актерскую палитру:
красавец, богач, эстет.
Как небрежно изящен в манерах,
как вальяжен в обращении,
как уморительно
мил в ухаживаниях. И вдруг
этот симпатяга наотмашь,
резко, презрительно швыряет
прямо в лицо юной актрисе:
«Кухарка!» А потом
последовательно дожимает
ситуацию в диалоге с антрепренером
Мигаевым: «Негина
нам не годится, говорю
я вам!» Понятно, что Мигаев
(Александр Шаврин) не
смеет перечить ему, хотя
и явно сочувствует своей приме. Михаил Филиппов
роль помещика Великатова ведет «экономно», работая
на контрастных перебросах от общей медлительной
повадки к внезапным взрывам самодурства. Последние
производят страшноватое впечатление, боязно
становится за тех, про кого он с угрозой говорит:
«Приучены…». Ох, не просто будет семейству Негиных
в его имении, пожалуй, еще наплачутся с ним,
так мягко и «великатно» стелющим… Бакина отлично
исполняет Виталий Гребенников. В нем отчетливо
виден чиновник — опытный функционер, прекрасный
референт и мастер «доклада по начальству». Он
умен, зол и талантлив. Натура мелкая, но опасная своей
откровенной наглостью. Дополняет стаю «поклонников» молодой купчик Вася (Константин Константинов),
в силу своей молодости самый безвредный из них и даже симпатичный.
Режиссер мастерски морочит зрителей, уже перестающих
различать, что за сюжет перед глазами развертывается:
то ли театр живет, то ли жизнь лицедействует;
не то жизнь как театр, не то театр как жизнь…
И уж менее всех способен в этом разобраться вчерашний
студент Петя Мелузов (Даниил Спиваковский).
Длинный, нескладный очкарик с несуразной вязаной
шапочкой на голове — типичный «ботаник». Такие,
как правило, увлекаются восточной философией
и ночи напролет проводят за чтением книг. Образованные,
начитанные, честные, в перипетиях реальной
жизни они оказываются сущими детьми. Искренний,
занудный, забавный и милый Петя Мелузов просто
обречен на утрату своей возлюбленной, и не потому,
что беден, а потому, что ничего не понимает ни
в театре, ни в жизни, ни в душе талантливой актрисы.
Негина отдает ему должное, признает за ним право
просвещать ее и учить добру, но она не может любить
его именно потому, что он далек от ее искусства.
Д. Спиваковский (Мелузов),
И. Пегова (Негина). Фото Д. Жулина
Ее расставание с Петей превращается в своего рода
мировоззренческий спор. Прощение Пети ей нужно
до зарезу, но согласиться с ним она не может и не хочет,
потому что в их прощальном диалоге для нее действительно
решается «вопрос жизни». Она плоховато
формулирует и не может высказаться связно (не случайно
в тексте роли идут сплошные многоточия), но
что-то главное в ее путаных возражениях Петр Егорыч
Мелузов смог уловить и правильно понять. Он
отпустил ее, в старинном смысле этого слова — простил:
«Только сумей быть счастлива, Саша. Вот и все,
и вопрос жизни решен для тебя». А дальше — легкий
прыжок Великатова в «вагон» (тележку, нагруженную
всевозможным реквизитом), отплывающая
с ним Негина и истошный крик Бакина: «Этого не может
быть!» Куда там! Талант никаким поклонникам не
догнать, остается только доигрывать ненужную сцену
и договаривать ненужные слова о том, что одни просвещают,
а другие развращают.
Оба финала (отъезд таланта и реакция поклонников)
оказываются ложными. Настоящий финал, несущий
катарсис, — это легкое, вольное, полетное кружение
сцены и такой же легкий, радостный бег Негиной
по кругу: она в театре, она на свободе, она счастлива.
Спектакль пока идет неровно: в нем есть неоправданные
длинноты, он не до конца выверен по звучанию
(и музыкальному, и речевому), в речах некоторых
персонажей мелькают досадные «ну», гасящие энергию
посыла. Но все это — огрехи премьерных представлений.
Они не могут заслонить того хорошего, что есть
в «Талантах и поклонниках» Карбаускиса, — свежести
и бодрости атмосферы, тонкости понимания Островского,
обновления традиции исполнения «пьес жизни».
Февраль 2012 г.
!!