В Петербурге, в «Балтийском доме» возник новый
проект — «Петербургская документальная сцена». Это факт парадоксальный и почти революционный.
Город, родившийся во второй реальности
(сперва нарисованный, а затем построенный), город,
где солнце на Сенной до сих пор садится так, как
написано у Достоевского, а не так, как ему, солнцу,
хочется сесть, город, где Тынянов сказал: «Я начинаю
там, где кончается документ», — органически
не может верить в документальную правду
«первой реальности». Питер никогда в игры doc не
играл, даже если появлялись «Братья и сестры» с их
пинежским говором и костюмами, привезенными
прямо из Верколы.
«Антитела». Сцена из спектакля.
Фото Я. Пирожковой
Петербург — город, как известно, умышленный,
с реальностью связанный непросто. Это в Москве
ранние художественники ходили на Хитров рынок
в поисках документальной правды, а в Петербурге
разнообразные «мейерхольдовы арапчата» настаивали
на правде сугубо художественной, образной,
театральной. Так сложилась культурная традиция,
ничего не поделать, но этим можно объяснить, отчего
так долго петербургский театр не вливался
в движение театра doc.
Кроме того, вообще есть сомнения в том, что документальный
театр может в принципе существовать.
Записанный и выученный текст, сыгранный
актером, — какой же это документ? Документален
в театре, строго говоря, лишь сам актер, играющий
«сегодня, сейчас, здесь». И нет разницы, что
он играет — Гамлета или реально существующего
отморозка, все дело в художественных средствах.
Большая тема. Не трогаю.
И все же жизнь взяла свое, причем она взяла
свое именно в социально острый момент, премьера
«Антител» прошла буквально в дни декабрьских
митингов, театрально неповоротливый, заросший
«большими бульварами» петербургский
театр открыл форточку и выглянул на улицу.
Правда, уже первый спектакль
«Док. сцены», «Адин», некий «затакт»
проекта (недавно, впрочем, награжденный
премией «Прорыв»), вызывал
вопросы именно по doc части,
поскольку радовал-то как раз художественностью
наблюдений над действительностью.
Это была (и есть)
серия портретов петербуржцев «От
Невского до Ржевки», сделанная методом
«вербатим» и разыгранная учениками
В. М. Фильштинского. Так сказать,
«Человеческий голос», помноженный
на число опрошенных «соц.
объектов». Спектакль вызывает восторг
не документальными наблюдениями,
а их аранжировкой, открытием
превосходных актеров. Филипп
Дьячков, Анна Донченко, Мария Синяева,
Герасим Архипов, Владимир
Карпов, Рустам Насыров, Владимир
Антипов вместе с однокурсником, режиссером
Алексеем Забегиным ищут
в пресловутом «доковском» сырье материал
для психологического театра.
Впечатляет их умение не просто найти
типажность, но открыть второй,
третий, часто «достоевский», план,
сыграть непроговоренное, дать подтекст.
Эти этюды (природно близкие
«Этюд-театру», в который объединились
для дальнейшей жизни «фильшты», и теперь «Адин» — совместная
продукция «Этюда» и «Балтдома») дают нам «фильштинскую
школу» во всем ее блеске.
Ф. Дьячков, Р. Насыров в спектакле «Адин».
Фото из архива театра
Среди петербуржцев много сумасшедших, еще
больше несчастных. Несчастны, собственно, все,
кроме одной лучезарной восемнадцатилетней дуры,
оказывающейся, вообще-то, самой мудрой: не надо
ничего бояться в этом городе, надо его любить.
(Всю жизнь, как дура, и я утверждаю: точно так же,
как нельзя бояться собак — иначе покусают, — так
нельзя бояться и жизни.)
Счесть ли ненормальным закомплексованного
инженера (Ф. Дьячков), который уже десять лет
не имел отношений с женщинами, впал в религию,
играет и проигрывает деньги и не в состоянии отдать
600 рублей любимой Татьяне, которая тоже не
в состоянии купить себе билет в театр, куда им хотелось
бы сходить, и он боится оказаться несостоятельным, если дружеские отношения рискнут перейти
в другие, но все равно проигрывает последние
гроши, хотя внебрачные отношения грех и он
тоже хочет пойти в театр с Татьяной… И вот эта недоваренная
каша сознания размазывается по тарелке
речи… Мы смеемся (это и правда смешно), но на
самом деле — такая жуть, такая свалка… Впрочем,
каждый день мы ощущаем ее, сталкиваясь с жителями
родного города.
Как когда-то пелось в советской песне про Ленинград?
«Три миллиона людей замечательных, шесть
миллионов приветливых глаз»? Вот они, эти глаза…
Второй спектакль, «Антитела», — спектакль политический,
как бы создатели ни избегали этого
слова, но тоже не «доковский», потому что лишен
тенденции и дает трагически сложную картину
мира. В нем присутствуют все многократно
виденные приемы публицистического зрелища,
но, по сути, здесь не столько идеология (что толку
доказывать ужас фашизма и благородство «антифа»), сколько экзистенциальное столкновение судеб.
В смятом времени живут мальчики, энергия
которых не нужна никому и потому находит выход
там, где находит, в зависимости от прочитанной
книжки — Бакунина или Ницше. Герои «Антител» — не отморозки, это современные «русские
умники», ищущие смысл жизни. И в этом же времени
живут в страхе за детей их прекрасные матери
(мать убийцы поет в церковном хоре и искренне
ищет, где и как потеряла связь с сыном Пашей,
мать Тимура глубоко и уважительно дружит с ним).
Ф. Дьячков, Р. Насыров в спектакле «Адин».
Фото из архива театра
Две выдающиеся актерские работы актрис Экспериментальной
сцены Анатолия Праудина Аллы
Еминцевой и Ольги Белинской и вовсе дают нечто
новое в способе освоения документального материала.
Актрисы не просто достоверны, что так радует
обычно приверженцев doc-эстетики, на документальном
материале возникает многослойный
психологический театр, который нисколько не противоречит
документу. Напротив, когда в финале режиссер
тестирует спектакль на правду и реальные
голоса матерей произносят текст, который уже произносили
актрисы, — не просто фиксируешь интонационную
достоверность, а понимаешь, насколько
эта достоверность, документальность обогащены
личностным и художественным опытом, как,
воспитанные настоящим театром, прошедшие лабораторные
штудии Праудина по Станиславскому,
Михаилу Чехову и Брехту, Еминцева и Белинская
не просто входят в очередные «предлагаемые»
и обживаются, но преображают их. Видишь, как
реальный человек («я в предлагаемых», Станиславский),
его психологический жест (по М. Чехову)
и публицистический пафос (чистый Брехт) могут
войти в диалог, дать различные краски, а в итоге
сплавиться и заставить зал онеметь. Сюжет выходит
почти античный. Только увиденный в открытую
на улицу форточку.
Комментарии (0)