* * * * *

Готовясь к 15-летию «Петербургского театрального
журнала», мы задавали всем один и тот же вопрос:
«Как изменилась наша социокультурная ситуация
за эти годы? Что безвозвратно утеряно, что
приобретено?» И они отвечали.

Э. Капелюш.
Фото М. Дмитревской

Есть области, далекие от моего ежедневного существования,
поэтому вряд ли я могу говорить про
те вещи, которыми не занимаюсь. Могу — по поводу
театра, по поводу архитектуры, которая нас окружает,
изобразительного искусства — того, что так или
иначе имеет отношение к профессии. Я не склонен
определять — лучше стало или хуже, потому что это
вещи субъективные, это время покажет, но что касается
каких-то наблюдений, то они, конечно, есть, как
у любого человека. И одно из самых навязчивых, что
ли, тех, что постоянно меня преследуют, — это то,
что мы живем (в культуре, во всяком случае) в эпоху
достаточно агрессивного наступления троечников.
Причем — ну, это моя такая классификация —
двоечник, он как-то, где-то в глубине души знает про
себя, что он двоечник, и хоть иногда стесняется, отличники
— это понятно, они находятся на обочине,
а вот троечник абсолютно ничего не стесняется, он
уверен в том, что он прав. В культуре, да и в политике,
нас окружают троечники, они победили. Может,
они временно победили — на десятилетие, на два, но
они держат в руках многие вещи.

Вот, скажем, мы сейчас видим, что хороших архитекторов
и дизайнеров просто вымыло куда-то из
города. Может быть, они строят какие-то загородные
особняки, может быть, работают в Москве или
за границей. Москва в этом отношении очень разнообразна,
я там время от времени вижу вещи, к шедеврам
приближающиеся, хотя, конечно, куча всякого
серого и вульгарного. Но в Питере, по-моему, только
серое и вульгарное. У меня такое ощущение, что совершенно
уничтожены службы главного художника
и главного архитектора города, и уничтожены они,
скорее всего, с помощью самой элементарной коррупции.
Потому что если какое-то разрешение можно
купить, то почему бы это не сделать. Ведь все покупается
и продается.

Раньше мы очень смеялись над худсоветами —
какие-то люди приходили из управления культуры,
говорили какие-то глупости, и все это было забавно
— на фоне перманентной борьбы с советской
властью, которая в большей или меньшей степени,
иногда в серьезном аспекте, иногда в юмористическом,
но присутствовала. Сейчас роль худсовета исполняет
начальство, причем это может быть один
начальник, который точно знает, что надо построить,
где, как, что во что покрасить. Такой указательный
палец в духе Салтыкова-Щедрина, который указывает
— что построить, что снести, где повысить
этажность, где понизить. Так возникают идеи небоскребов,
а людей, борющихся против этой идеи, обвиняют
в том, что они консерваторы и не любят современную
архитектуру. На самом деле современная
архитектура и повышенная этажность — это совершенно
разные вещи. Сколько угодно на Охте можно
строить, и вряд ли кто из разумных людей этому бы
препятствовал, но зачем среди нашего болота иглы,
вонзающиеся в небо, — вот это непонятно. Меня это
глубоко возмущает.

Если вернуться к театру, то Москва и Петербург
за эти годы сильно разделились по уровню представления
о том, что такое театр сегодня. И очки
не в
нашу пользу. Можно, как всегда, с немножко
снобистской, петербургской точки зрения говорить
про Москву — какая она сумасшедшая, шумная,
суетливая, но нужно отдать должное — Москва
подтвердила репутацию одной из театральных
столиц мира. То, что видят москвичи, которые интересуются
театром, — несравнимо более разнообразно.
Я имею в виду и гастроли как возможность
культурного обмена, и театральный эксперимент.
А у нас в городе нет экспериментальных и
альтернативных
площадок, у нас есть сцены, которые
розданы в «пожизненное пользование», и сцены
эти имеют очень консервативный характер. Это
должна быть обязательно сцена-коробка, и вокруг
нее очень толстая стена, состоящая из сотен
людей, обеспечивающих ежедневную жизнь театра:
бухгалтерия, охрана, административные службы,
уборщицы, и все это такая достаточно еще советская
система, воспроизводящая с большим или
меньшим успехом то, что было когда-то. Театров,
открытых для работы, для свежих идей, для того
чтобы приглашать новых людей, принимать интересные
проекты, заниматься новыми формами, — практически не существует. Единственно,
возможно,
театр «Приют Комедианта» построен по
какой-то более правильной модели, и хотя там репертуар
наполовину набит коммерческими спектаклями,
тем не менее вторая половина состоит
из хороших имен — режиссеров, не имеющих возможности
попробовать что-то сделать на какой-нибудь другой петербургской сцене.

Меня это волнует, я имею отношение к этому городу,
я не случайный путешественник здесь. В Москве
же я, как человек приезжий, чувствую себя ужасно
и стараюсь как можно скорей оттуда уехать, но я наблюдаю
там экспансию довольно большого количества
молодых и среднего возраста людей в культуру,
и это обнадеживает. Нормальных, адекватных людей,
не троечников. И они уже довольно часто могут
не только определять моду, но и, скажем, как-то ответственно
действовать, работать и проявлять себя.
В Петербурге же я вижу в искусстве почти геронтократию
такого советского типа. Люди далеко за
средний возраст и старше определяют все, их вкусы
оставляют желать лучшего… А молодым как-то не
укрепиться на нашей почве.

И в изобразительном искусстве изменения. Я долгое
время занимался не только театром, но и живописью.
Сейчас желание делать выставки в Петербурге
пропало. В семидесятые, восьмидесятые, первые
десять лет после Горбачева была ситуация, когда художники
находились в центре внимания. Возможно,
в этом была доля политики, но был и интерес
к изобразительному искусству. А потом возникло
странное ощущение, что в Москве хорошо работающие
галереи, а в Петербурге — полное отсутствие
всякой жизни, и коммерческой, и творческой. Изобразительное
искусство оказывается где-то на периферии,
и поэтому выигрывают те художники, которые
особенно не выставляются, а просто занимаются
своим делом. Мне так кажется. У меня, во всяком
случае, так произошло.