«Навеки — девятнадцатилетние» (по мотивам
произведений Г. Бакланова).
«Приют Комедианта».

Режиссер Елена Черная, художник Борис Анушин

С. Щедрина (Саша), Д. Мурашев (Володя).
Фото из архива театра

Меньше всего хотелось бы обвинять создателей
спектакля в неискренности. Тем более что, как написано
в одном из анонсов, репетиции проходили
в палатах Военно-медицинской академии, а молодые
актеры, чтобы лучше проникнуться атмосферой
военного времени, читали, помимо баклановской
прозы, передовицы советских газет и фронтовые
письма. Наверное, ребята действительно хотели
сыграть не «для галочки», а театр — не просто «отметить» 60-летие Победы новым названием. Но спектакль
все-таки оказался на удивление формальным.
Гладко выстроенный, гладко сыгранный, он (за исключением
одного-двух эпизодов) не интересен по
форме и не нов по содержанию. Мысль о ценности
каждой человеческой жизни и ненужности любой
войны, выраженная столь нехитрым набором сценических
приемов, становится непереносимо банальной
— и от этого спектакль напоминает затянутую
серию какой-нибудь военной «телесаги». Нельзя сказать,
что режиссер избегает проблемности, сложности
выбранной темы, — но все как будто сглажено,
разложено по полочкам, оценки однозначны, и все
зрителю «разъяснено». Сын «врага народа» на самом
деле хороший парень. Дочь немки не обязательно за
немцев. Веселый парень с аккордеоном — не всегда
трепло. «Товарищ Сталин» — нехороший…

Автобиографическая повесть «Навеки — девятнадцатилетние», подкупающая читателя если не стилистическими
красотами, то уж суровой честностью
и болью сердечной наверняка, использована в спектакле
лишь как сюжетная канва («автор идеи» —
Григорий Бакланов…). Пусть бы так. Но дело в том,
что вместо авторской интонации не появилось никакой
другой. Режиссеру, к сожалению, не удалось
вдохнуть жизнь в свое аккуратненькое произведение.
Юные актеры пытаются как-то понять, почувствовать
своих персонажей — но нет, сколько ни
взвинчивают себя — в глазах покой и благополучие,
больничные пижамы и костыли — лишь сценические
«приспособления». Ни молодого задора, ни погружения
в образ — пусто… Те, кто в свои девятнадцать
«и кровь, и дым, и пот — понюхали, хлебнули,
повидали», так и остались для наших молодых
современников
неразгаданной тайной, как пишут
нынче в молодежных журналах — «mistery».

На сцене (художник Борис Анушин) — стандартный
набор: кровати, репродуктор, печка-буржуйка,
бинты, одеяла со штампиками… Палата госпиталя,
где лежат четверо раненых бойцов (кроватей
пять, но одна пуста — намек слишком ясен, чтобы
комментировать). Вместо занавеса — полотняный
чехол, затягивающий сцену, с началом действия он
приподнимается вверх, но не исчезает совсем — от
этого кажется, будто госпиталь затаился под большим
сугробом. Зачин не оригинален — звуки взрывов,
красный дрожащий свет, больные мечутся на
своих койках, каждый «воюет» во сне — эта сценка
повторяется на протяжении спектакля несколько
раз, выполняя чисто техническую роль «отбивки» между эпизодами. При этом движения раненых
больше напоминают дерганье от электрошока, чем
беспокойный сон. Свет — и далее спокойное и скучноватое
течение одной сцены за другой, предсказуемое
мизансценирование и пресноватый юмор. По
структуре все просто: взаимоотношения в палате
(с пылкими рассказами о прошлом, рассуждениями
о пехоте и артиллерии, игрой в шахматы и наивными,
какими-то беззубыми ссорами) плюс любовная
линия, обязательный элемент «ретросериала».

Первое выглядит совсем уж неубедительно — «неприятный» седой Старых (Александр Михайлов),
вперед всех протягивающий стакан за водкой;
«приятный» Китенев (Алексей Васильев), мальчишка с масляными глазами и веселым нравом; «безлицый» слепой Артаковский (Александр Орлов), чеканящий
фразы, как команды, — и их беседы, своей
деланой серьезностью напоминающие детскую
игру в «Зарницу». Любовная линия получилось гораздо
живее. Пусть не близки молодым исполнителям
размышления о том, можно ли было предотвратить
войну и что значит быть осужденным за самострел,
— зато что такое первая любовь, они хорошо
знают. Тоненькая, хорошенькая медсестра Саша
(Светлана Щедрина), подпевающая радио и принимающая
позы советской кинозвезды, и стройный, ладный
Володя Третьяков (Дмитрий Мурашев), пожирающий
ее восхищенными глазами, — наиболее выразительны
в этом спектакле. Одна из самых удачных
сцен — первое «свидание» молодых людей, когда мать
Саши забрали в больницу и девушка, полуживая от
холода и горя, встречает поджидавшего ее Володю.
«Она такая худенькая… Одни жилочки!..» — с болью
говорит Саша, и те, у кого хоть раз заболевала мама,
оценят игру актрисы. Кровать, на которой можно сидеть,
поджав ноги (непривычно целомудренно, как и
стыдливое «Пошел ты, капитан, на… вуй!» в момент
больничных разногласий — упаси Боже от «грязи»,
праздник все-таки!), вкусная картошка в мундирах,
обжигающая ладони, разговор по душам, светлые девичьи
локоны в неярком свете — все бы хорошо, но
когда в тексте появляются «враги народа», эвакуированные,
фашисты — опять натянутость, фальшь.
Валенки, гимнастерки, погоны — все как будто из
другого мира, здесь бы продолжать «love story» —
а нужно опять изображать «медсестру и солдата».

Отдельного упоминания заслуживает Ирина
Лепешенкова (Фая). Крошечные эпизоды с ее участием
не спасают спектакль в целом, но, безусловно, дарят
ему нотку неподдельной человечности. Лукавая старушонка,
какие доныне еще не перевелись в русских селеньях,
ее Фая и мудра, и наивна, и забавна. Опытная
актриса несколькими штрихами набрасывает силуэт
своей героини — и выигрывает. Как далеко ее прелестное
старушечье «скрипение» от заученных реплик
«бойцов Красной Армии» — можно догадаться…

Конечно, сложно себе представить, чтобы в сегодняшнем
театре появился спектакль о войне, который
бы вызвал по-настоящему широкий общественный
резонанс (даже лучшие из них — всего лишь локальные,
внутритеатральные события, всерьез обсуждаемые
от силы полусотней профессионалов). Не требовалось
от «Приюта Комедианта» и чего-то принципиально
нового — в конце концов, тема не располагает
к авангардным экспериментам. Будь режиссура
чуть посмелее, а роли тщательнее разработаны —
возможно, получилось бы что-то иное. Без бумажного
привкуса «обязаловки», искреннее, с пониманием
и признательностью к тем девятнадцатилетним,
что этот спектакль посмотреть так и не смогут.

Но это — всего лишь «бы»…

Сентябрь 2005 г.