«Фауст». «Proline Film» (Россия). 2011.
Режиссер Александр Сокуров
«Фауст» Сокурова похож на «Фауста» Гете, как веснушчатая
и курносая хохотушка-праправнучка на
горбоносого и надменного прапрадеда-аристократа:
есть что-то общее в разрезе глаз, взлете бровей да привычке
щуриться в минуты опасности. А более — ничем:
благородная кровь обладает способностью размываться,
и — как утверждает генетика — это ведет
к улучшению породы.
«Фауст» Сокурова наследует «Фаусту» Гете гораздо
больше, чем последним опусам режиссера — смехотворной
«Александре», претенциозному и пустому
«Отцу и cыну», невнятному и по киноязыку и по месседжу
«Солнцу». Он наследует именно гетевской драме,
хотя авторы многократно оговаривались, что опирались
и на другие версии европейского мифа о черте
и продавшем ему душу профессоре.
Этот «Фауст» — как и его прадедушка — лакомство
для мозга, при том, что вышел он и горячим и трепетным,
чего от Александра Сокурова и вовсе не ожидали.
В новом «Фаусте» растворен дух германского гения.
В первом же кадре у Сокурова простая и четкая
антиномия: небо и земля, дух и плоть. Бескрайний
дух и крайняя плоть. Обозревающая нескончаемые
пространства неба и величественный абрис земных
пейзажей камера спотыкается вдруг о скукоженный
мужской член. И далее шокирующий кадр сменяется
еще более наглым: фаллос принадлежит трупу, распластанному
на прозекторском столе у доктора Фауста.
Далее тюрьма, в которой заключена человеческая
душа, вскрывается со всеми натуралистическими подробностями,
но… та самая душа никак не обнаруживает
себя ни в сердце, ни в печени, ни в правом полушарии
мозга, ни в кишечнике. К величайшей досаде
прозектора, давно и безнадежно ищущего местонахождение
этой субстанции в человеческом теле.
Фауст Гете искал истину в книгах, магии и химических
упражнениях, Фауст Сокурова — ищет душу
в мертвой человеческой плоти. Фауст Гете проклинал
собственный мозг, негодный для постижения истины.
Слишком тесный, чтобы вместить Вселенский
дух. Фауст Сокурова проклинает человеческое тело,
где нет места надматериальному, а есть лишь плохо
пахнущая липкая слизь.
В мире, где живет сокуровский Генрих Фауст, кризис
cogito ergo sum — налицо. Его гетевский предок
хоронил эпоху Просвещения с почестями, читая над
ее трупом свой — теперь уже всемирно известный —
величественный монолог «Я философию постиг…»,
наш — отделывается небрежно брошенной фразой:
«Наука — то же самое вышивание»… Так, чтобы занять
себя чем-нибудь… Гетевский герой встречает
всякое доказательство бессилия собственного разума
истерикой, сокуровский — давно уж махнул на себя
рукой. Он — Генрих Фауст Йоханнеса Цайлера — не
только не титан, актер играет подчеркнуто заурядного,
не слишком успешного и усердного ученого мужа,
для которого, однако, умственный поиск стал неискоренимой
привычкой.
Город, где трудится сей не слишком усердный ученый
муж, — подчеркнуто европейский, бюргерский,
гетевских времен — напичкан разнообразной материей:
гуси, люди, трупы, лошади, мебель, камни и пиво,
дерьмо и кружева — кадры набиты столь плотно, что
ощущение духоты и замусоренности, казалось, будет
преследовать зрителя до самого конца. Но это не так,
взгляд на окружающее часто преломляется: фигуры
вытягиваются, пространство изгибается, и мы видим
ту же действительность как будто через кривое зеркало.
Что это? Взгляд Мефистофеля или же самого героя,
как будто вырывающегося на некоторое время из тесных
и душных объятий материального?
В зловонных недрах материи обнаруживается
и Мефистофель, в этом городе его зовут Ростовщик,
место его обитания — забитая вещами квартира — напоминает
обыкновенный ломбард. Невольная коннотация
со Шварцем (а людоед работает нынче оценщиком
в ломбарде) и наполненное мрачной насмешкой
над самим собой лицо Мефисто как будто настраивают
на ироническую ухмылку по отношению к посланцу
тьмы. Но скоро зритель проникается сочувствием
к сокуровскому Мефистофелю. Часть силы, что вечно
хочет зла, а творит добро, в исполнении Антона Адасинского
действует тут не из азарта и высших соображений,
как это было у Гете, а из темных внутренних
побуждений. Тоска движет и одним и вторым героем:
человек тоскует даже не о вселенском Духе, а о простом,
как теорема Пифагора, доказательстве существования
души, дьявол — о чем-то человеческом.
Эпизод в городской общественной бане, где Фауст
невольно косит глаз на красотку Маргариту, а Мефистофель
раздевается и моет свое уродливое, нечеловеческое
хвостатое тельце в теплой воде, не имеет
никакого отношения к «Фаусту» Гете, но проникнут
опять-таки ясной, прозрачной как вода антиномией:
мощный дух посланника Тьмы заключен в плен немощного,
старого, патологичного тела, что грустно
мокнет среди буйства женской плоти, а молодые полуголые
девки бросают друг дружке: у него спереди
ничего нет! Действительно, спереди у черта — только
живот: складки дряблой, голубоватой кожи, зато
сзади — как мы и ожидали — маленький и противный
хвост. Ну и каково ему, хвостатому, среди девок?
В фильме разведено мужское и женское, что тоже
соответствует духу Гете: как бы ни был Фауст вовлечен
в любовную лихорадку — его мятежный дух, как
мы помним, быстро прокис в постели Маргариты, его
нестерпимо потянуло в мужской круг. У Сокурова же
отношения мужчин (Фауста и отца, Фауста и Вагнера,
Фауста и брата Маргариты и, конечно же, Фауста и Мефистофеля)
— странны, болезненны, драматичны, телесны.
И плотным кольцом окружают историю соблазнения
Маргариты. И более того, в сокуровской версии
невозможно понять, Фауст ли пленился ангелоподобной
невинностью или сама Маргарита соблазнила ученого
мужа. Рыжий цвет волос Изольды Дихаук отчего-то
наводит на мысль о троюродном родстве фройлян
с князем Тьмы, чья ныне выцветшая и изрядно полысевшая
голова когда-то была украшена, судя по всему,
рыжей густой шевелюрой. А мать девушки не устает
повторять, что дочь кончит тем, что пойдет по рукам.
Эта Маргарита — дьявольский соблазн, извращение,
почти патология в мужском мире, недаром преданно
и истерично любящий Фауста Вагнер, почуяв «измену»
профессора, готов соблазнить ее сам, ревнуя или желая
уберечь Фауста от грехопадения.
Вагнер Георга Фридриха являет собой уродливый
симбиоз двух эпох — романтизма и просвещения, самозабвенно,
истерично, плотски он любит науку, а заодно
и своего шефа — Фауста… Чего стоит сцена, где
ассистент делает мэтру маникюр! «Я — Фауст», — клянется
он Маргарите, почти как фокусник извлекает
из-за пазухи колбу… А затем в истерике разбивает
ее, вываливая под ноги испуганной девушке их общее
с Фаустом дитя — Гомункулуса, и этот трогательный,
напоминающий медузу с грустными глазенками кусочек
искусственно созданной плоти медленно издыхает
на грязной панели.
Само соблазнение является, конечно же, центром
сокуровской версии «Фауста», более того, история эта
и вправду — любовная. «Что привязывает женщину
к мужу?» — спрашивает Генрих Ростовщика, едва заприметив
Маргариту. «Три вещи: деньги, похоть и общее
хозяйство», — не моргнув глазом, отчеканивает
Мефисто, но как будто оба они — и Патологоанатом,
и Дух тьмы — надеются, что это не совсем так. И что,
влюбившись, усталый Фауст обнаружит вдруг «пятый
элемент» и одновременно местонахождение души…
Любовная горячка Маргариты и Фауста — это вовсе
не история похоти, а маета, в которой пребывают
влюбленные, и снята она на удивление волнующе: вот
они — еще почти незнакомые друг с другом — возвращаются
в город через лес после похорон Валентина,
брата Маргариты, случайно убитого накануне тем же
Фаустом. Вот Маргарита пришла на исповедь, и Фауст
ныряет в кабинку священника, чтобы она раскрыла
ему сокровенные мысли, вот она — как будто в бреду
— приходит к нему в дом, чтобы «спросить о вещи
странной»… о том, не он ли убил ее брата, и Фауст
отвечает: да, это я убил. Еще одна усмешка в сторону
Просвещения: убийство Валентина перенесено сценаристом
фильма Юрием Арабовым в самое начало любовной
истории, оплакивание и похороны брата идут
в жизни Маргариты параллельно с зарождением чувства
к его убийце. Конфликт чувства и долга в конце
концов заводит девушку на берег реки, туда же, второпях
заплатив своею душой, попадает с помощью Ростовщика
и Фауст. Многократно описанный кадр, когда
уже готовая бросится в реку Маргарита оказывается
там в объятиях любимого и вместе они — как будто
один утопленник — некоторое время плывут под водою,
— образцовый пример любовной сцены для будущего
учебника, ей-богу, один из самых волнующих
любовных кадров в истории мирового кино. Но следующий
эпизод жирно перечеркивает «пятый элемент»: удовлетворив похоть и не имея намерения заводить
общее хозяйство, Фауст покидает соблазненную
и соблазнившую его, целуя ее — снятое крупным
планом — лоно. Видимо и в нем, в женском лоне, не
было обнаружено души, а потому оставаться с Маргаритой
Фаусту больше незачем. «Она погибнет?» — уже
в дороге, походя, спросит он у грустного напарника,
что напрасно надеялся на чудо. «Конечно», — скажет
Ростовщик, на этом вопрос о Маргарите будет закрыт.
Итак, кризис разума, о котором говорят уже мимоходом,
искушение грубой телесной чувственностью,
антиномия материи и духа, нежная дружба с дьяволом
— все это есть в мире сокуровского «Фауста»,
ну а есть ли там Бог? И каковы вообще отношения
города-мира Сокурова с библейской мифологией?
Уже во втором эпизоде фильма раздраженный голодом,
безденежьем и бессилием патологоанатом заходит
в гости к своему отцу, преуспевающему костоправу Фаусту, и с ужасом наблюдает, как тот мучает представителей
человеческого рода, растягивая их на дыбе
собственного изобретения. Отец Фауста — Сигурдул
Скулассон — крепко сложенный, хорошо стоящий на
ногах доктор-шарлатан, в чей карман днем и ночью
льется золотой дождь. Откуда он взялся и к чему понадобился
этой истории, Фауст-отец? Взялся из Гете:
Отец мой, тайный труженик, в тиши
Над тайнами природы тщетно бился…
У Гете, как следует из рассказа сына, от зелья отца
Фауста умирали все без исключения больные. У Сокурова
в лечебнице Фауста-старшего больные вопят, как
в каком-нибудь фильме ужасов, но не теряют надежды
жить. Представитель, как сказали бы сегодня, нетрадиционной
медицины, удачливый костоправ, отец
Фауста не собирается ни кормить своего непутевого,
вечно что-то ищущего бескорыстно сына, ни делиться
с ним доходом, но один кадр, где Сигурдул Скулассон
обнимает стоящего к нему спиной Йоханнеса Цайлера
и на некоторое время отец и сын Фаусты замирают,
проживая соприкосновение, дает нам ключ к пониманию
роли этой фигуры в фильме. Бог-отец давно уж
живет в сокуровском городе-мире точно так же, как
живет там и Мефистофель, он — при деле, он извлекает
неплохой доход из доверчивости людской, и он
любит мятежного Фауста, возможно лучшего из своих
детей, но, увы, ничем не может ему помочь.
Все мы дети Отца, но Он — как и наука — бессилен
накормить наш алчущий истины разум. Что ж остается
нашей парочке? Собственно, история эта заканчивается
тем же, чем и начиналась: Профессор и Черт бредут
по бескрайнему пейзажу, пейзаж же постепенно преображается,
превращаясь в потусторонний мир. И здесь,
опять-таки походя, они встречают убитого Фаустом Валентина
и устремляются далее безо всякой надежды обрести
истину, но оставляя нас, зрителей, в робкой уверенности,
что именно в бесконечных блужданиях без
точки опоры и заключается лучшее для человека.
Так созданный Александром Сокуровым по сценарию
Юрия Арабова «Фауст», как и бессмертное творение
Гете, приводит в трепет не душу, а мозг.
Февраль 2012 г.
Комментарии (0)