Это происходит всегда, рано или поздно. В какой-то момент наработанное мастерство (режиссера, актера,
критика и т. п.) начинает тормозить. Вроде все
как всегда, нормальные продукты творчества, а скучно,
предсказуемо, сам тупеешь, публика тупеет. Тут
в искусство внедряются какие-то типы без диплома — и твой натруженный профессионализм летит
на помойку. Только осознал, что ремесло — в кармане,
как уже рутинер. Прямо по Венедикту Ерофееву:
стремительное превращение сопляка в старого хрыча.
Явление непрофессионалов, как правило, связано
с началом обновления, с тягой еще тесней приблизиться
к правде жизни.

Дилетант К. Алексеев (Станиславский).
Фото из архива редакции

Дилетант В. Немирович-Данченко.
Фото из архива редакции

Дилетант Е. Левинская.
Фото из архива редакции

Скажем, фабрикант и литератор открывают МХТ,
выступив «на борьбу с рутиной, шаблоном, признанными
гениями и т. п.», а через полвека актер,
Иванушка-дурачок из ЦДТ, в погоне за новой правдой
пускается в режиссуру и уже вопреки МХАТ создает
«Современник» с его, как злословили, «шептальным
реализмом». А еще через полвека приезжий филолог
из Кемерово, натурально запинаясь, рассказывает,
как самолично съел пуделя. И бьет рекорды подлинности
недоделанная, матерящаяся «новая драма».

В общем, нам повезло, сейчас как раз настал момент.
Все смешалось в доме обломовых — режиссер
пишет, художник ставит, драматург играет,
осветитель
жарит на трубе. Сижу тут над рецензией,
вдруг — звонок. Приглашают попробоваться в кино.
Мол, заметили меня еще в Студенческом театре МГУ
в 1980 году. «Знаете, — говорю, — я ведь немного изменилась.
И не актриса, а совсем наоборот». «То, что
надо», — говорят. Всучили сценарий, роль хорошая,
большая. Как минимум профессионализм нужен!
«Ну кто, — возражают, — из нынешних актрис это
может сыграть? Назовите!» И я, уже неглупая в общем-то женщина, купилась как цыпочка. Ясное дело,
никто, кроме меня. То есть даже до критика в моем
лице тенденция докатилась, а уж, казалось бы, кто
как не мы: «профессионализм! профессионализм!»,
круговую оборону держим. И правильно, кстати, делаем.
Чтоб было что прорывать.

Время меняется — и требует выразить себя по-новому.
Новое решение не ищут в пространстве уже
реализованного. Оно за рамками, вне профессионального
поля. Ведь открытие, будь ты хоть трижды
мастер, совершается не в результате техничного
исполнения, а по озарению и вдохновению. Которые
приходят в основном вопреки профессионализму, на
сопротивлении, не проторенным же путем. Или сам
пытайся начать с чистого листа, или дай жить уродам
самодеятельности.

Спрашивается, зачем Адольф Шапиро позвал во
мхатовский «Вишневый сад» Ренату Литвинову?
Положим, Раневская — дива и Литвинова — дива,
но территория МХТ — не подвальчик Театра.doc, где
гастарбайтер играет гастарбайтера. Зачем большому
художнику, вскормленному традицией, столь сырая
реальность? Думаю, тут натура, нюх, чувствительность
к колебаниям воздуха. И кураж. Театр перетряхнуть,
самому встряхнуться.

Когда Литвинова—Раневская, блистая неподдельными
бриллиантами, зеленью глаз и ярко малиновым
ртом, роняя чернобурку с голого плеча, нелепо
заламывая руки и срываясь на визг в минуты ярости,
подпрыгивающей походкой явилась на сцене МХТ,
разразился скандал. Шокировало все — вычурность
поз, манерность интонаций и что дальше пятого ряда
не слышно. Опытные актрисы в возмущении покидали
зал. Критики написали: провал. Разнесся слух:
Табаков закрывает спектакль! Но кассу уже брали
штурмом. Табаков, натурально, передумал.

Она роняла слова, будто сама, как сценарист, их
написала, — авторское исполнение, эффект Гришковца.
Расчет постановщика строился на контрасте:
сценическая неумелость Литвиновой плюс эскизная
игра специально выписанного из Питера
Сергея Дрейдена (Гаев) противостоят отчетливому,
уверенному мастерству остальных актеров-мхатовцев
— как тающая, никчемная красота аристократизма
противостоит практичности новых хозяев жизни,
как изначальный МХТ — нынешнему. Не случайно
декорацией служит знаменитый занавес с чайкой,
разрезанный на куски — подобно саду, ради
выгоды разбитому на дачные участки. «Дачники —
это так пошло… простите», — лепечет Литвинова—
Раневская. И прочь, в Париж, к любимому! Так диковинная
бабочка летит на пламя свечи.

Неумелость — сознательная, как прием — рождает
новые смыслы. Это было потрясающе явлено
на последнем Чеховском фестивале — в «Обратной
стороне Луны» Робера Лепажа. Канадский постановщик
всех персонажей играет сам — и мешковатого
одинокого дядю за сорок, задвинутого на внеземных
цивилизациях, и его «преуспевшего» брата (аж ведет
прогноз погоды на ТВ и живет с другом Карлом),
и маму их, что недавно померла, и ее доктора…
Ни актерского мастерства, ни перевоплощений, все под
хронику, сплошная скороговорка взахлеб.
Сценарий
тоже самострог, ни сюжета, ни конфликта, скачет как
по ссылкам: то стиральная машина с круговертью
мокрого белья, то вдруг наш Алексей Леонов, космонавт
(белье за круглым окошком — иллюминатор — Земля в иллюминаторе), однако переход от одного
к другому техничен, как суператтракцион: спектакль
оснащен и отлажен фанатично, по последнему слову.

Техника, как и безыскусная манера игры, включена
в смысл. Перед нами современник в окружении
сверхтехнологий. Телефон, радио, стиральная
машина, видеокамера, ТВ, лифт, космический корабль
реально определяют судьбу. Камера помогает
снять видео и выиграть международный конкурс.
Застрявший лифт, как машина времени, уносит в детство.
Самолет переносит в СССР. Космический корабль — во Вселенную. А мы все уязвимей, все ничтожней.
Но рвемся, рвемся вверх, закомплексованные,
смертные — изобретаем, изобретаем… Щас
изобретем что-то окончательное — и вырвемся, прорвемся!..
Что? Куда?

Современным языком, в нынешних реалиях Робер
Лепаж говорит о вечном — маленький человек, конечность
жизни, Бог. Отказ от мастерства он присвоил
как атрибут профессионализма. Получился редкостный
по силе воздействия сплав. И надо было
видеть этот триумф! В финале герой как-то боком,
неловко ложится на пол и — ползет. А в точно установленном
над ним специальном зеркале кажется,
что он парит в Космосе! Вот так всегда. Беспомощная
возня на карачках, она же — феерический улет. Как
посмотреть. Как сделать.

Мастер — образец для неумелого, неумелый —
образец для мастера, говорили мудрые японцы. Но
мы не в Японии. У нас мастер и неумелый лупят друг
друга по башке до победного конца. Почему неумелость,
самодельность, аутентичность «новой драмы»
раздражают? Новое содержание, к которому те пытаются
прорваться, связано с расширением границ
общепринятого в искусстве — эстетических, тематических,
моральных. Это опасно и чревато. Зачем?
В классике все есть, при наличии мастерства с ее помощью
можно выразить и современность. Но недаром
герой Лепажа сочиняет труд о влиянии современных
технологий на искусство. Влияние серьезное.
Можно, «осовременивая», даже дать гоголевскому
герою мобильник. Но телефонный звонок не
перевернет его жизнь — как это сплошь и рядом происходит
сегодня.

Братья Пресняковы, конечно, Гоголя не заменят.
Гоголь — это Гоголь, а эти кто? (Признаться, иногда
даже думаю, что они такие же Пресняковы, как
и братья.) Но пусть меня расстреляют, очень бы хотела
увидеть их — или еще какую темную лошадку
из буйной драматургической самодеятельности — в постановке Сергея Женовача. В новорожденной
Студии театрального искусства. Вот написала — и самой дико. Столько ожиданий связано
с питомцами Женовача, взлелеянными на классических
образцах. С их-то гордой наивной простотой,
с чистотой и ясностью их главной, глубинной
мысли — да в мутный поток сегодняшнего сознания!
А может, «высокое» и «низкое» вступят в химическую
реакцию. И на сопротивлении, на преодолении,
на стыке возникнет наконец то, чего так не
хватает сегодняшнему театру, — событийное сочетание
художественности с остротой и подлинностью
момента.

А в кино я снялась. Ни как встать не знала, ни что
такое крупный план. Сама намучилась, со мной намучились…
Любая актриса была бы лучше, по-моему.
Профессионализм, господа, профессионализм!

Октябрь 2007 г.