* * * * *

Готовясь к 15-летию «Петербургского театрального
журнала», мы задавали всем один и тот же вопрос:
«Как изменилась наша социокультурная ситуация
за эти годы? Что безвозвратно утеряно, что
приобретено?» И они отвечали.

Г. Исаакян.
Фото из архива редакции

Начну с театра — в нем ведь и проходит жизнь.
Последние пятнадцать лет — пятнадцать лет адской
муки. Сравнительно защищенная советская система (жестко структурированная, когда, например, народному артисту была положена соответствующая
зарплата и квартира)
перестала существовать. В 1990-е годы все
выживали, как могли.
Дали свободу — живи,
как хочешь и на что хочешь. Многие ушли из
профессии, кто-то пустился на заработки
в ночные клубы, кто-то уехал. Время выживания, черное время.

Прямой связи между общественно-экономической ситуацией и культурой нет.
Можно вбухать большие деньги в богатый
спектакль, а искусство будут творить такие, как Кантор или
Гротовский, в нищете
и подвалах.

В экономически трудное время в пермском театре появились спектакли, противоречившие времени, — Пушкиниана, «Пиковая дама», Баланчин.
Пассионарно сумасшедший народ в театрах остался.
Когда же появились деньги, нельзя сказать, что резко расцвело искусство. Мы продолжали делать свое
дело, просто больше могли реализовать.

Что касается театрального процесса в целом, то
это мейнстримные волны. Они не вырываются за
черту моды.

Постмодерн — философское состояние мира. Все
тексты кончились, и началось цитирование, возникло
ощущение исчерпанности современного искусства.
Что делать с хореографией, которая попробовала
уже все изгибы и изломы? Что делать с музыкой — в быту мы до сих пор способны воспроизвести
мелодии не позже «Служебного романа»… Что с живописью,
которая из чего только не творит — слоновьи
какашки уже на холст швыряли… Время деконструкции
и повальной игры. Кто-то пытается складывать
из чужих текстов свой, неожиданный, неповторимый…
Постмодерн будет длиться, пока не
наступит новая ясность. Какое-то время мне казалось,
что она придет с религией. Не случилось, в религии
оказалась немалая доля мракобесия.

Был период активного вхождения нашего отечественного
искусства в мировой процесс. Потом
оказалось, что они до сих пор чтят как Библию
Станиславского и Мейерхольда, а для нас это вроде
нафталин. Потом каждый из них пошел своим путем — Пина Бауш, другие… Оказалось, впрыгивать
никуда не надо — и в мировой процесс. Ты же не родился
французом или немцем, в твоем зале — россияне,
и ты такой же…

По поводу театральной мысли и журнала. Мне
жаль, что ушли многие люди, которые могли рефлексировать
театральный процесс (Наташа Чернова — ее очень не хватает). Процесс рефлексии очень нужен,
театру, искусству нужен собеседник, процесс
искусства — в диалоге, а не монологе. Когда нет полноценного
диалога, и искусство не развивается.

Уходят критики из процесса, а замены адекватной
нет. Да еще происходит это в период подмены
в сознании обывателя критики журналистикой. А на деле у них разные целеполагания. Критика — в ощущении
процесса как движения, в умении услышать
отголоски завтрашнего, в умении поставить явление
в исторический ряд. Вот были критики у Мейерхольда — по их работам можно почувствовать аромат
эпохи, писать историю. А по нынешним журналистским
антраша это невозможно. Происходит
общее смещение системы ценностей. Общество остается
в убеждении, что если СМИ что-то не отобразили,
то ничего и не было.

Последние осколки театральной мысли — толстые
журналы, в том числе и «ПТЖ», — пытаются сохранить
свою профессиональную территорию. Это
работа подвижническая и мало признаваемая. Она
вызывает агрессию. Ведь подвижник самим фактом
своего существования укоряет: я смог, я делаю дело,
почему бы и тебе не попробовать?..