«Брат Иван Федорович» Сергея Женовача, пусть не
покажется это обидным режиссеру, тем более — актерам, — в первую очередь очень красивый спектакль.
Глупо, конечно, предлагать зрителям наслаждаться
происходящим на сцене, не вслушиваясь в слова, —
слова-то Достоевского как никак, автора для Женовача неслучайного, да и Женовач — из тех режиссеров, которых можно назвать наследниками, апологетами театра слова… И тем не менее. И снова — шаг
в сторону: как странно, казалось бы, говорить о красоте спектакля, который весь — в темноте происходит и весь одет в черное (художник… Впрочем, нет, не
тот случай, чтобы художника, его имя скрывать скобками. Соавторами этого спектакля, наравне с режиссером, могут и должны быть названы еще двое — художник Александр Боровский и художник по свету
Дамир Исмагилов. Все игровое пространство — узкая
полоска перед небольшой оградкой, какими прежде
отделяли места для публики в судах от мест для судейских. Света — немного, лишь бы высветить лица говорящих да различить, чем черное пальто брата Алеши (Александр Прошин) отличается от отороченной
каракулем черной короткой курточки Грушеньки
(Мария Шашлова). Черно вокруг, даже листья пальмы в черной кадке отливают лакированным черным…
О том, что там за парапетом, публика узнает, лишь
когда спектакль уже завершается, после того, как кончены все разговоры, разговоры «до суда». Лишь тогда
освещается вся глубина сцены. Черным-черно на этой
узкой авансцене, но и там, где не было света и царила
тьма египетская, теперь выясняется, тоже все — черное. И стол, и высокие стулья для судей, и по двум сторонам складчатые французские шторы — все в унисон с черной кладкой кирпича на задней стене. На эти
волны складок и ровную кладку кирпича можно смотреть очень долго, как на какую-нибудь инсталляцию,
из модных ныне. Бесконечно вглядываться в эту вселенскую тьму души (можно сказать — тьму загадочной русской души, если б не боялся я быть заподозренным в русофобии, правда, тогда уж — вслед за
Достоевским и заодно с ним).
Но — все, разговоры кончились, теперь уже — суд,
которого нет в спектакле, в спектакле — досудебные
«прения сторон», диалоги, па-де-де.
Диалоги и выстроены как балет. Выход, экспозиция, вариации одного и другого. Мужской танец,
женский… Смотришь, например, на Шашлову, которая играет Грушеньку: выпрямила спину — снова
расслабила, ссутулилась, снова точно ток какой прошел через все ее тело — и спина выпрямилась, напряглась. В пластике — многое. Смердяков (Сергей
Аброскин) покидает сцену с уже готовым решением — уйти, из жизни уйти, это — в каждом его движении, из которого жизнь уже ушла, истекла в этом
разговоре с Иваном (Игорь Лизенгевич). Выматывающий разговор получается, высасывающий жизнь.
Слово Достоевского, впрочем, не теряется в темноте и на необщем черном фоне. Что понятно. «Брат
Иван Федорович» наследует «Мальчикам», самому первому спектаклю еще не СТИ, а гитисовской
мастерской Женовача, а за ним высится громада —
«Идиот» в трех театральных вечерах, которого Сергей Женовач ставил еще на Малой Бронной, настоящий сериал, одновременно высветивший и сериальные возможности Достоевского, и увлекательность
его сюжетов, позволяющих идти, можно сказать, по
следу каждого, не одних лишь главных героев.
Кстати, в той трилогии Рогожина играл Сергей
Качанов, которого в новом спектакле Женовач занял в роли Гостя Ивана Федоровича, Черта то есть.
Сериальность, все, что не имеет отношения к сугубой театральной работе, Женовача вроде бы не интересует вовсе, так что его последовательность в выборе — иной природы. Вроде как у Самойлова: хочу
бежать, но не могу, ведь корни держат на бегу. Так
и Женовача Достоевский держит, пожалуй, как корни, как нечто корневое в нем самом, что заставляет возвращаться, себя, актеров и зрителей как будто
переспрашивая: так ли? А этот вопрос что значил?
А этот странный разговор?
Григорий Заславский
1. Какие качества театрального критика нужно занести
в Красную книгу?
Способность мыслить длинно, думать о спектакле
долго. Неделю, две писать, править текст, переписывать,
добавляя новые мысли. Снова идти смотреть спектакль
и добавлять новые детали в уже как будто сложившийся
текст. Пожалуй, всё, поскольку писать о порядочности,
независимости — глупо и неверно, и то и другое и прежде
было в дефиците, и то и другое, как ни крути, понятия
относительные.
2. Зачем сохранять театроведение?
Чтобы зафиксировать ускользающий театр. Ничего
больше. Чтобы сиюминутное уконтропупить в вечность,
в большое театральное пространство и время.
3. Ассоциации: театральный Петербург — это…
Лёня Попов. Это — кабинет Товстоногова, в который
заходишь, трепеща… Это отреставрированная Александринка,
Валерий Владимирович Фокин, который разомкнул
стены этого дома. Это Марина Дмитревская,
с нею — стайка молодых театроведов и театроведок,
приехавших когда-то в Москву (и тогда стала ясна разница
двух школ — московской и ленинградской)… Женя
Тропп, которую люблю за всё. В ней и петербургская строгость,
и красота, и сдержанность петербургской природы.
Люди. Додин, к слову, для меня — москвич, поскольку
его главные спектакли, в том числе и спектакли Малого
драматического театра, я видел в Москве.
Комментарии (0)