Николай Дрейден (про кино не знаю) театрален
начиная с актерского детства: помню свое сильное
впечатление от трио «Бес счастья». «Олеся», на мой
взгляд, придумана, но не додумана. От «литературы» очень хотели уйти, но вышло, скорее, квазитеатрально.
Драматическая история о двух мирах, о трагической
попытке их взаимодействия, похоже, уступила
стремлению «взять зал» во что бы то ни стало. «Сюжет», и это обидно, склоняется к общеупотребительной
«love story». Правда, есть точечный, говоря словом
С. В. Владимирова, момент, когда герой (Алексей
Морозов) лицом к залу жует яблоко и мы вдруг
видим сегодняшнего самодовольного туриста, которому
точно чужды и явление другого мира, и преддверие
трагедии.
Колдунья (Дарья Румянцева) человечна, единственная
здесь способна на любовь (вот тут, в этих
эпизодах, не ушли от клише: «как в кино»). Трудно
отделаться от ощущения декоративности и в другой
раз, когда Oлеся становится страшной птицей, пытаясь
отпугнуть, обратить в бегство героя, уже зная,
какой ужас их ждет. Но… «Спокойно, Маша, я Дубровский!» — мог бы сказать наш герой. Он увлечен
и любознателен, он, собственно, фольклорист.
Что означает так радующее публику скоморошье
трио, в которое обращается актерский ансамбль?
Может быть, нам хотят сказать: вот эта победительная
витальная сила, хлынувшая со сцены в зал
и с прибаутками ходуном ходящая по рядам, — она
же непролазно темна, не поддается культуре (есть
большая сцена, где барин тщетно пытается на учить
мужика, в замечательном исполнении Олега Рязанцева,
ставить свою подпись). Это и есть, мол, страшная
стихия, зверски забивающая до смерти «нехристей».
Но это, пожалуй, на самом деле ловушка, в которую
попадает спектакль. Сочинить актерский обаятельный
сюжет, с масками и метаморфозами, сквозной
для всей постройки, — чтобы сказать «Фу!».
В спектакле есть любовная история, есть скоморошье
трио, есть про темную стихию массы. Эти мотивы
мало сопряжены, скорее, мешают друг другу. Дело
наживное: режиссер дебютирует.
Комментарии (0)