Последние месяцы я думала: в юбилейный номер
я напишу не только большую статью «О технике
критика», которую собираюсь сделать… вот как
раз лет пятнадцать, но и неторопливое вступление,
сопроводив его несколькими фотографиями страничек
из блокнота, недавно вывалившегося из шкафа
с рукописями.
На недописанную статью «наехал» каток каждодневных
редакционных забот конца года, «сборка
и
верстка» номера, который вы держите в руках. Неторопливое
вступление тоже вряд ли получится в момент,
когда номер надо сдавать в типографию. Фотографии
не влезли. А вот блокнот удивляет меня саму.
В нем моим, но еще разборчивым почерком были
записаны самые первые «протоколы о намерениях»
будущего «Петербургского театрального журнала»,
варианты рубрик, планы первых номеров, списки
авторов, которых мы хотим приглашать. С какой-то
страницы (просто — модель журнала и моей жизни
в
нем!) начинаются заметки про «уплату регистрационного
сбора» (в 1992 году записываю эти слова,
потому что ничего в них не понимаю), какие-то юридические
подробности, колонки цифр про зарплату
(это решалось коллегиально тогда, так же решается
и сейчас), телефоны людей, которых я уже не помню,
но к которым мы кидались за помощью в те годы,
названные теперь «лихими 90-ми». Тогда мы ничего
не знали про «лихие», а сидели в клетушке будущей
«Бродячей собаки» (в каком-то закутке второго
двора) и сочиняли журнал. Следы сочинения —
в
этом блокноте.
Не поверите — осуществились почти все планы.
Не возникла разве что рубрика «Петербургское позорище» (позорищем, если кто не знает, в XVIII
веке
называли театр), не родился раздел «Театральный
карман» (если кто не знает — это часть сцены, а
не
финансовые подробности), не развилась рубрика
«Сверхзадача», которая планировалась только под
рекламу, но осуществилось на редкость много. Не
во втором номере, так в пятом, не в пятом, так в четырнадцатом…
Красной нитью проходит мечтательная реплика
Лёни Попова: «Если бы он был тематический…». Почему-то записано: «На дорогу к Парадизу мы опоздали»… Может, и правда? Мелькает фраза «Олим,
научись звонить по телефону», видимо, адресованная
мне как руководителю, а рядом: «Я — олим,
и
я
не
умею». Судя по почеркушкам, мы хотели вызывать
тени Морозова и Мамонтова (на дворе стоял
1992 год), но вот как раз их вызвать за 15 лет, пожалуй,
не удалось…
Побитые в советские годы разными редакциями
и
произвольной цензурой редакторов, мы фиксируем:
«Вся правка — вне зависимости от положения
автора и качества текста — должна быть согласована
с автором. Если автор живет в городе, он должен
подписать экземпляр, идущий в набор». И отдельной
строкой «ТЕКСТ — не СРЕДСТВО, А ЦЕЛЬ».
Нынешняя редакция журнала может подписаться
под этими правилами.
Не помню, для чего, с какой целью я писала в блокноте
текст, перечеркнутый потом крест-накрест. Может
быть, это был какой-то вариант «К читателям
и
коллегам» № 0. «Респектабельность — не та добродетель,
к которой мы стремимся. Напротив, „респектабельный“
театр для театрального человека — оскорбление,
это означает конец театра. Театр — живая материя,
ересь, импровизация, и нечто устоявшееся
(=респектабельное) означает только одно — смерть
театра, превращение его в офис». Прожив 15 лет, я
готова
взять перьевую ручку и аккуратно переписать
эти слова на чистый листок, только более крупными
буквами, поскольку респектабельность превратила
нынче наш театр в один «большой бульвар», на
котором стоят театры, почти все на одно «респектабельное» лицо, а их посещают зрители, привыкшие
в последние годы говорить на чистом русском языке:
«Мой вам респект… за то-то и за то-то».
И вот что еще нашлось на краю страницы: «Поколение
50-летних критиков в Ленинграде отсутствует.
Я могла бы собрать редакцию 40-летних, свое поколение,
но даже по себе знаю всю внутреннюю регламентированность.
Редакция должна быть моложе
главного редактора». Сейчас это тоже так, и мы
все время думаем о том, что кто-то должен дышать
в спину.
В старом блокноте (листая его, действительно
чувствуешь, «как молоды мы были», и скупая слеза
падает на страницу, превращая чернильные декларации
в кляксу…) осталось еще несколько случайных
фраз: «Сейчас время такое, что все хотят — наверняка.
Чтобы утвердиться сразу. Режиссеры втискивают
в один спектакль все, что может обеспечить
это „наверняка“… Мы не рассчитываем — наверняка.
Мы не надеемся на результат как таковой. Потому
что важен процесс».
Если бы знала я, образца 1992 года, что такое будет
«наверняка» в режиссуре следующих лет… Но,
не надеясь на результат, занятые лишь процессом,
мы прожили вот уже 15 лет, так что все было верно
в тех начальных почеркушках. Мы оказались там,
где были наши желания.
Идея этого юбилейного номера (согласитесь, красиво: 15 лет — и 50 номеров!) возникла из знаменитых слов А. С. Пушкина о том, что нужно драматическому писателю: «…никакого предрассудка, любимой мысли. Свобода». Ко многим, очень многим
авторам мы обратились с просьбой написать о тех
мыслях и впечатлениях, в которых застает их осень
2007 года. Не бежать за каждодневным театральным
процессом, а остановиться и написать то, что хочется: о спектакле или проблеме.
Многие откликнулись, обещали, но тянули, отодвигали сроки, список сокращался, некоторые тексты пришли не просто в последний момент, а уже,
кажется, прямо в типографию… Многие, скажем
прямо, подвели, а еще гораздо большее число коллег
призналось, что не знает, о чем писать…
Но у нас-то тема была — те самые 15 лет, которые
прожил «Петербургский театральный журнал». И самым странным образом в этом номере собрались статьи, перекликающиеся со сквозными темами многих
наших номеров. Письма Лёни Попова, предоставленные для публикации И. Бойковой и Е. Вестергольм,
вместе с которыми мы начинали «ПТЖ», оказались
вдруг рядом с записками Эры Зиганшиной, а в № 0 статья Лёни о Зиганшиной называлась «В один из дней до
новой Эры», и центром того текста была «Чайка» Опоркова, о котором (и о которой) пишет сейчас Ю. М. Барбой… Когда-то, еще в журнале «Представление», мы
(и в первую очередь Лёня) веселились, мистифицируя
читателей сочиненными репертуарами ленинградских
театров. В этом номере новые авторы З. Базука и М. Пулеметов приняли эстафету. В № 1 пером Эльзы Брокк
мы приветствовали рождение «Комик-треста», остаемся верны повзрослевшим Фиссонам и сейчас, только
перо Эльзы перехватила Маня (Смирнова-Несвицкая).
А любимый многими № 17, где молодые авторы приветствовали не менее молодое «поколение войцеков и
сторожей», продолжен в теперешнем номере разговорами с теми самыми «войцеками»… Наконец, обложку номера нарисовал нам Резо Габриадзе, персональную рубрику которого мы открыли в № 0.
Мы верстали журнал по мере поступления текстов. Никакого предрассудка. Свобода.
Что нового? — спросите вы. Есть и новое. Раньше
мы не знали, какие православные святыни сопровождали нас в пути, теперь, благодаря А. Ф. Некрыловой, обрели покровителей.
И вот — юбилей. Мы будем праздновать его 20 декабря. Многие думают, что «ПТЖ» исполняется
15 лет. Это не так! Любая приличная организация
сегодня находит свои истоки в глубине веков (возьмите хоть Малый театр, хоть нашу Академию, хоть
РАТИ). Задумавшись на полминуты, мы вдруг поняли: журналу исполняется 200 лет! Ведь мы ведем
свою историю от 1807 года, когда (и именно в декабре) кн. А. Шаховской задумал «Драматический вестник». Ведь что такое был «Драматический вестник»,
как не первый петербургский театральный журнал?
Спасибо всем, кто провел с нами вместе эти 200!
Комментарии (0)