«Одинокий фокстрот»
(по мотивам прозы А. Платонова).
Театральное сообщество «art’L-проект».
Режиссер и художник Василий Сенин

Литературной основой этого спектакля вновь стала
новелла «Фро» — «талисман» В. Сенина (еще будучи
студентом, он ставил ее в РАТИ со своими сокурсниками — Ириной Пеговой, Евгением Цыгановым
и другими учениками Петра Фоменко — и, что называется,
проснулся знаменитым). Московский спектакль,
смелый, чувственный, отчаянно лиричный,
был выдержан в ритмах страстного танго; критика
писала, что режиссер сумел передать ту часть платоновской
энергии, что нельзя выразить словами.
Обнаружив в плотном, сочном тексте новеллы бездны
эротизма, Сенин не прогадал и с исполнительницей
заглавной роли: «Его Фрося — пышногрудая
сонная Ирина Пегова — выбалтывает замысловатые
словечки, картинно дышит, экстатически нюхает
боксерские перчатки мужа… Без нее — без ее
томных махов и горестного онанизма — нет этого
действа. Пегова… играет советскую барышню так,
будто жила не просто во времена Платонова, а под
его писательским боком» («Независимая газета»).
«Ирина Пегова играет то состояние любовной лихорадки,
когда каждая клеточка тела наполнена ожиданием…
Полная и легкая, в тонком ситцевом платье
и толстых шерстяных чулках, эта Фрося мечтательно
глядит в какую-то светлую даль, куда уехал
ее муж…» («Первое сентября»). Провинциальный городок
был превращен в некое абстрактное пространство
любовного томления; персонажи — в танцующие
пары (хореограф Алла Сигалова), а неизбывная
платоновская тоска, пронизывающая каждое слово
рассказа, — в «электричество» неудовлетворенных
желаний. Наверное, Соломон Воложин, написавший
«Тайну Платонова», поспорил бы с такой интерпретацией
— но, в конце концов, режиссер имеет право
высказать себя. Главной мыслью его спектакля стали
не умозрительные заключения о гармонии, воздержании
и победе духовного над телесным — а простое, «мещанское»… то,
о чем писали в предисловиях к советским
изданиям «Фро»: красота естественного
влечения, жажда материнства,
ценность инстинкта, облагороженного
«мыслью семейной».

Маленький шедевр Платонова, похоже,
взволновал режиссера всерьез
— на этот раз историю Фроси, проводившей мужа
в командировку на Дальний Восток, играют выпускники
курса Вениамина Фильштинского. Играют
на Малой сцене театра Ленсовета, где не так давно
шла другая «Фро» (Ирины Зубжицкой и Владимира
Золотаря). Тройной сюжет… Но если ученики
Геннадия Тростянецкого, также уходя от конкретики,
пытались рассказать зрителю «миф о 30-х»,
о том, как светел и радостен мир, где все трудятся
в попытке превратить захолустный городок в землю
обетованную, — то у Сенина все иначе. Его история
— камерная, интимная даже, вне социально-философского
контекста, вне космизма и притчевости
Платонова («Накануне ночи в мире все было слишком
отчетливо видно, ослепительно и прозрачно —
он казался поэтому несуществующим»… о «простом
и понятном» ли речь?). Сыгранная серьезно и вместе
с тем забавно, она повествует, как заявлено в пресс-релизе, «о любви и одиночестве» конкретной женщины.

С. Горелик (Фрося).
Фото В. Постнова

В версии Зубжицкой—Золотаря не случайно главным
героем становилась не маленькая Фро (Светлана
Письмиченко), выпадавшая из общего хора энтузиастов,
а ее отец, старый машинист (Михаил Девяткин),
чуть было не оставшийся без работы. Его пронзительный
монолог становился моментом истины, а бедная
Фрося, печально глядящая сквозь прутья кровати,
со всеми ее переживаниями как-то отходила на второй
план. Чужая среди «микрофарад и блуждающих
токов», не понимающая поэзии релейных упряжек,
она лишь видела на красном стяге: «Он уехал далеко
и надолго»… В «Одиноком фокстроте» же любовь не
одинока, она растворена в воздухе, ею дышат все —
какие там «катушки Пупина»! Каждый живет предчувствием
своего, Личного счастья. И в веселом хоре
«Па-ро-воз, Са-мо-лет!» слышен не трудовой экстаз,
а ожидание любовного чуда.

Пусть Василию Сенину не интересно рассуждать
об иллюзиях и переустройстве мира — зато он разговаривает
со зрителем про «дела сердечные» искренне,
без лишней сентиментальности, языком эффектных
мизансцен — да еще через хорошую русскую литературу.
Вместе с молодыми актерами — Софьей Горелик,
Александром Кудренко, Татьяной Бондаренко и другими
— он намеренно отказывается от пресловутой
«концептуальности» и сочиняет стильную, изящную
историю любви. С обилием музыки (отличная работа
Владимира Бычковского), продуманной танцевальной
линией (Ирина Ляховская) и костюмами в стиле
ретро от модного дома «ARBUS». Смущает, правда,
название спектакля — прочитав в афише такое, мягко
говоря, странное словосочетание, многие, думаю,
побоятся пойти в театр. И будет жаль. Несмотря на
то, что спектакль не оригинален по отношению к
московскому опусу (идея, мизансценический рисунок,
предметный ряд в целом остались прежними),
смотреть его действительно интересно.

Черный параллелепипед Малой сцены освоен —
не новаторски, зато функционально. Чемоданы, превращающиеся
то в паровоз, то в двери, то в стены,
то в самих себя — вечный образ дороги, отъезда…
Яркие пятна платьев, красных губ и белых носочков
— вокзальная сутолока, улыбки, детали, намеченные
«крупными мазками»… Минимум реквизита,
максимум движения. Все центрировано на главной
героине (Софья Горелик), актриса и фактурно,
и особенностью игры выделяется на общем фоне,
превращая спектакль
чуть ли не в монодраму.
Стройная, полная, невероятно
женственная,
каждым изгибом тела
напоминающая налитый,
сладкий плод, она, в отличие
от Пеговой, чувственна
не обжигающе, а,
скорее, мягко. Плавная
походка, экспрессивные
взмахи рук. Светлое платье
нежно касается белой
кожи. Она вся — как оплывшая
свеча, и во время
псевдовеселья в клубе,
и в привычной болтовне
с отцом — то тягучая,
томящаяся, то
подвижная и капризная,
как ребенок. Пылают глаза
— большие, с поволокой,
они все время как будто зовут, упрекают, манят,
твердят платоновское: «Я боюсь, что ты меня разлюбишь
когда-нибудь, и тогда я вправду умру…»

Софья Горелик играет сдержанно, чисто, без перегибов.
Видимо, северный петербургский воздух
слегка остудил эротический накал первоначального
замысла — и откровенность ее поз, и вздохи, и даже
сцена с боксерской перчаткой не шокируют нисколько.
Но вот то, как режиссер решает отрывок с приездом
мужа, когда Фрося получает-таки, наконец, желаемое
и наслаждается вторым «медовым месяцем»,
действительно впечатляет. Бешенство юной плоти
воплощено в темпераментном, жестком танце —
двое, мужчина и женщина, в каком-то безудержном
восторге плещут друг в дружку водой из гремящих
тазов. Подставляют счастливые лица летящим навстречу
прозрачным потокам, скользят на мокром
полу, падают, брызгаются, одежда липнет к разгоряченным
телам… Никаких кроватей (как у Золотаря
и Зубжицкой) — только дрожащие капли, мокрая
ткань и музыка. Сенин вообще любит воду на сцене
(вспомнить хотя бы недавних «Снегирей»), и здесь
это оказалось вполне уместно — ну как перевести на
сценический язык, например, такое: «… они хотели
быть счастливыми немедленно, теперь же… Ни одно
сердце не терпит отлагательства, оно болит, оно точно
ничему не верит… они целовались, ласкали друг
друга, и благородная мечта их превращалась в наслаждение,
точно сразу же осуществляясь»? Сделав
акцент на «танце с водой», режиссер сумел передать
мысль, заложенную в этом отрывке, избежав прямолинейности
и иллюстративности. Вода, одна из сценических
универсалий, здесь несет и другую смысловую
нагрузку: течет время, отпущенное Фросе,
сочится сквозь пальцы ее Личное счастье… вот-вот
уедет ее любимый, опять куда-то далеко, в Китай, что
ли, а ей оставаться — и опять ждать. Сколько воды
утечет, прежде чем вернется?.. Что ей, мещанке, дальние
страны — ведь хочется, чтобы народились дети
и были похожи на отца. «Может быть, она глупа, может
быть, ее жизнь стоит две копейки и не нужно ее
любить и беречь, но зато она знает, как две копейки
превратить в два рубля». И действительно, кажется,
знает…

Можно, конечно, упрекнуть Василия Сенина за
поверхностность трактовки, за подчеркнутую продуманность
и четкую рациональность конструкции
(что особенно заметно в сценах с массовкой), за неровность
актерского исполнения… Но нужно ли?
Очарование спектакля подкупает. Московский вариант
был закрыт на взлете популярности — будем
надеяться, что жизнь петербургского окажется как
можно более долгой.

Сентябрь 2005 г.