Я не люблю писать о плохом. И особенно — публиковать.
Люблю о хорошем. Вот все о плохом и собралось.
Или не все?

Ненавидите ли вы театр, господа, так, как ненавижу
его я? Знакомо ли вам то ощущение глухой ярости,
когда — необъяснимым образом — достойные
люди, с которыми вы только что вполне сердечно беседовали
на лестнице, начинают вести себя подобно
людям невменяемым? А когда запоет дурным голосом
драматическая актриса, в почтенном уже возрасте
делая глазки…

Почему так стыдно бывает именно в театре, почему,
казалось бы, к вам не имеющее никакого отношения
зрелище заставляет физически кровь прилить
к лицу? Вот загадка.

Во многих славянских языках театр обозначен
словами с корнем «позор». Человек здесь показывает
свою подноготную, разоблачается.

Конечно, все понятно о человеке и по акварели с
рябиной. Или когда на рояле играют. Вот крепкий, как
танк, идиот, вот мещаночка, жалко взывающая ко всеобщему
вниманию, — но все же помимо них существуют
профессиональные законы, и нет здесь такого
жестокого самообнажения. В театре предыдущих
эпох, вероятно, тоже не был так открыто явлен человеческий
лик актера, через который, к ужасу моему,
вижу постыдное в себе и в современном обществе.

***

Актеру Д. — очень известному и очень хорошему
актеру — в радиоинтервью задают вопрос о его отношении
к театральной критике.

— Ну какое отношение? — говорит он своим незабываемым
голосом. — Что она может мне сказать,
эта критика?

То есть: сам все знаю лучше всех.

Меня тоже нередко передергивает от тона нынешней
критики. Может, старею. Но тут иное: вообще
что может сказать эта критика.

Лет сорок назад этого человека очень интересовала
критика. Он был молод, малоизвестен, не сыграл
сотен ролей в кино. И о нем писали. Блистательно
писали. А теперь, наверное, не надо о нем писать.
Писать надо о молодых, о менее известных.

Но публика-то думает, что русский театр — это вот Д.

И она не очень ошибается. Наш театр — это прежде
всего театр «мейджоров», священных коров,
которые за выход получают годовую зарплату партнера.

***

Великие. Почему их «великие» со своими «кадиллаками» уместнее наших. К Де Ниро претензии
странны. Он — ни за чей счет. Д. — безусловно за счет кого-то другого. Может быть, не менее талантливого
и профессионального кого-то.

***

Приезжаешь в провинцию и ждешь почему-то,
что здесь в театре много жалкого, безвкусного. При
ближайшем рассмотрении выясняется, что это большое
заблуждение. В столицах стыдно бывает чаще.
Просто бедность большая. И жизнь без вариантов.
И еще поразительно — чем ниже театр, тем обособленней,
друг от друга и от городской культуры, тем
презрительней к местной интеллигенции.

***

Театр в России — еще и форма изоляции от мира.
Конечно, что-то подобное и у писателей, и у композиторов
сложилось при советской власти. У всех инженеров
человеческих душ. И все же театр по этой
части превзошел всё.

Отстаньте от меня все, я занят творчеством, я не интересуюсь вашими мелкими проблемами. Только
дайте немного денег. Лучше — много. Создайте условия
для моего творчества. И хвалите меня, хвалите.
А если вы не хотите меня хвалить, то вы подонки.
Страшные подонки.

***

История МХТ и того, как его организационная
модель и его эстетика стали образчиками
единственно возможного пути театра при Иосифе
Виссарионовиче, — это один из самых печальных
сюжетов о том, как утопия превращается в антиутопию.
Превращается, реализовавшись.

***

Я люблю театр-дом. Но Театр-дом — значит распоряжаться
психикой людей и их судьбами. За Товстоноговым такое право признаю. За режиссером Т. признать такого
права не могу. Не понимаю, чем он отличается от актера Ф., чтобы им распорядиться.

***

Действительно ли режиссеры Мейерхольд и Бергман
были устроены принципиально иначе, чем И. и Г.? Боюсь, что да.

***

Антреприза. Все в ней симпатично. Кроме спектаклей.
Я понимаю, почему они такие убогие. Но все
равно ведь, почему.

***

После Акимова пришли в театр другие режиссеры.
И им стали говорить в театре, чтобы, дескать,
несли высоко знамя. Чтобы традицию продолжали.
У
одного из них я немного учился. Он как-то удивленно
заметил:

— Почему я говорил на это: да? Как я мог согласиться
продолжать его путь, если его уже нет? Это
же был — его путь.

***

Студенты-актеры. В аудитории большинство — интересные. Реакции интересные, слушают как-то интересно.
Потом мне интересно, какие они на сцене. Какие вообще.

Все разные, конечно. Но чаще — грустные.

***

Слышал на собрании, как один режиссер, немолодой
уже человек, рассказывал начинающим режиссерам,
как нужно ставить спектакли и какой должна
быть драматургия. Поймал себя на гадкой мысли,
что хочется обратиться к нему на «ты»: «Ты кто такой?!
Я-то видел твои спектакли». К счастью, подавил
в себе. Ушел.

***

Если нет правды, то ничего не нужно. Но в том-то
и ужас, что артикулировать это — уже ложь. Если
кто говорит о правде в театре — не в самой частной,
теснейшей беседе — это заведомый лгун. Каковых тьмы.

И я вот написал, и неловко. Это должно быть табу.

***

Как-то стал собирать все случаи, когда плакал в театре.
И записывать. Даже в опере. В куклах. В драме.
В общем, случаи были. Но показать такой список
можно только жене, наверное. Потому что этот список — все обо мне. Больше нечего и сказать.

Боюсь, что так — с каждым зрителем, который сколько-то раз сталкивался с настоящим.

***

Как-то на лекции зашел разговор, кто что любит в театре более всего.

Я сказал, что люблю тот миг, когда уводят свет в
начале. Люблю до какой-то истомы. Потому что
это момент, когда еще возможно все, есть еще все
сто процентов.

Люблю и многое другое, но не так болезненно.

«А я, — сказала одна девочка, очень способная
актриса, кстати, — я больше всего люблю поклоны и аплодисменты».

В аудитории захихикали. Захихикал — внутренне — и я.

«Здесь, — продолжала она, — здесь видишь, что
это за люди. Здесь понимаешь, чего все это ради».

Я вспомнил ее слова, когда Солери, седой старик,
снял на поклонах после «Слуги двух господ» черную маску Арлекина.

Ноябрь 2007 г.