«НЗ»

ЙОРИК ОБЕЩАЛ ПЕРЕЗВОНИТЬ

РАССКАЗ

Рано стемнело. Ледяной дождь остервенело лупил
по опавшим листьям, вбивая их в землю. Гараж
Полушкина был под окнами его квартиры, и сегодня
он предпочел бы сразу «вознестись» на десятый
этаж к светящемуся окну кухни, но пришлось огибать
огромный этот дом, эту десятиэтажную «великую
китайскую» стену, скользя по раскисшей земле
к тротуару. По асфальту тоже неслись потоки воды,
и Полушкин подумал, что если бы не этот потоп, то
он и не догадался бы никогда, что здесь «в горку». Он,
задыхаясь, поспешал к дому. От гаража до подъезда
было минут пять ходу, но дорога показалась длинной.
Дождь падал на зонт отвесно, с грохотом и стекал
с него со всех сторон («Как в стакане я», — подумал
Полушкин). Наконец он вбежал в подъезд и порадовался
теплу. Нажал кнопку, и вода с закрытого
зонта стекла на пол лифта и образовала там лужу.

На десятом этаже Полушкин отпер металлическую
дверь и аккуратно запер ее за собой. Открывая
дверь в квартиру, учуял запах блинов и опять порадовался.
«Маня, это я!» — крикнул он. Маней звали
пожилую приходящую домработницу, не желающую
называться по отчеству. Маня была грузная, со
слоновыми ногами, седая, с редкими черными усиками.
Блины она пекла виртуозно, квартиру содержала
в порядке, работала задешево, о прибавке не заикалась,
словом, была чистым золотом, и холостяк
Полушкин, намучившийся с предыдущей «хозяйкой», которая уперлась его соблазнить, Маню берег.

Практически, правда, это ни в чем не выражалось
(Полушкин был скуповат), но Маня пользовалась
неограниченным доверием и ни разу его не обманула.
У Мани был один только недостаток — бестолковость
в обращении с телефоном: «Звонил женский
голос, сказал, что перезвОнит»… Полушкин купил
мобильник и успокоился.

Он переобулся, переоделся, вымыл руки и прошел
в столовую. Полушкин любил свою квартиру, свою
мебель и свою свободу.

Он намазал верхний блин вареньем, свернул его
вчетверо, подумал, сложил еще пополам и съел в два
укуса. Налил себе чая и следующий блин съел со
сметаной. Маня чистила сковородку и слегка пыхтела.
Дочистив ее, она, бедная, должна была выйти
на улицу под ледяной ливень. Впрочем, Маня жила
где-то недалеко, в одном из частных домов, окружавших
десятиэтажку.

— Звонил Юрик, — сказала Маня, пыхтя.
Полушкин чуть не подавился блином.
— Кто?
— Юрик. Велел передать, что перезвОнит.
— Мои знакомые представляются полным именем,
Маня. Он ошибся номером, твой Юрик.
— Он назвал вас по имени-отчеству: звонил, говорит,
Юрик, как обещал. На днях, говорит, зайду.
— Час от часу не легче!
У Полушкина почему-то вдруг испортилось настроение.
Он положил недоеденный третий блин обратно
на тарелку и вытер руки салфеткой.

— Ты не путаешь ничего, Маня?
— Я хорошо запомнила, — твердо сказала старуха,
и Полушкин понял, что это правда.
Некоторое время молчали. Маня чистила сковородку,
Полушкин пытался что-то вспомнить, сам не
зная что. Барабанил в стекла дождь.

Полушкин встал, пошел в комнату, но в дверях
вдруг ахнул, оглянулся и спросил:

— Может быть, Йорик? А, Маня?
Маня долго смотрела на него, потом сказала:
— А я — как?
— Ты сказала Ю-у-у-урик, а может быть, Й-о-оорик?
— Ну придет, и увидите — кто.
— Придет… — неопределенно сказал Полушкин
и ушел в комнату. Сел в темноте в кресло и вспомнил
то, чего никогда не забывал.
Гулял весь бакинский двор. Рашиду исполнялось
восемнадцать. Додик Гусман шлепал его по обритой
зачем-то в это лето голове, отливавшей баклажанной
синевой, и возглашал: «Бедный Йорик, я знал его,
Горацио!» Одному Додику разрешал Рашидка говорить
непонятно, обращаться с собой непочтительно
и называть себя Йориком. Был Рашид вторым из
шести детей Мамедовых, то есть с одной стороны —
три брата-подростка и маленькая сестра, а с другой —
взрослая сестра. Рашидка, таким образом, был главным
мужчиной. Старшей сестры на дне рождения
не было: Мариам уехала в Россию, достигнув совершеннолетия,
о ней говорили со смесью уважения
и осуждения. Полушкин помнил ее — такая же добродушная,
как и остальные Мамедовы. Хотя добрее
их отца сапожника, умершего два года тому назад,
Полушкин не знал никого. Толстая тетя Зульфия
плакала тогда и кричала во дворе, взрослые вздыхали,
собирали старую одежду, деньги, были готовы
чуть ли не содержать семью, но прошло два года,
и все как-то утихло.

И вот сегодня Рашидке — восемнадцать, он старше
друзей на год, он везучий, его в армию не взяли,
потому что он старший у многодетной матери-вдовы.

Двор гуляет, все соседи! И образованные Гусманы
(мама говорила — грамотные), и армянская семья,
фамилию забыл Полушкин, и Мамедовы, конечно,
все кроме легендарной Мариам — та прислала телеграмму
и посылку с модной трикотажной рубашкой,
в которой и форсил сейчас Рашидка, невзирая на
жару. Тетя Зульфия, семеня толстыми, как бы даже
без щиколоток, ногами, носила во двор угощенье.
И все смеялись над шутками Додика, и светило солнце,
потому что осень в Баку прекрасна. Очень хорошо
запомнил Полушкин этот день, потому что ему одному
было невесело. Он потерял Рашидкин нож, который
выпросил позавчера ненадолго, — красивый,
с наборной полосатой ручкой и инициалами Р. М. на
лезвии. Потерял где-то у гаражей, ползал-ползал, искал-
искал — не нашел. В день рождения решил он не
говорить Рашиду эту неприятную новость. А назавтра,
может быть, найдется нож. Решил так Полушкин
и успокоился. И даже весело было. Выпили…

И рывком как-то, без перехода все изменилось —
запричитали женщины, протрезвели мужчины,
приехала милиция. За гаражами нашли труп. Кто-то
по нужде пошел за гаражи, чтобы не подниматься
в дом, и обнаружил заколотого мужчину. Менты
нашли нож, который безуспешно искал Полушкин,
и увезли пьяного Рашидку сразу. Полушкин испугался
очень сильно, детективы он читал, как и все,
и знал, что на ноже отпечатки его пальцев. Потом
выяснилось, что и «пальчики» хозяина были вполне
отчетливы, Рашид не отказывался, что нож его,
и работы для милиции было немного. Подходила
через несколько дней к Полушкину во дворе, плача,
тетя Зульфия: «Сходи, мальчик хороший, в милицию,
скажи им, что ножик брал, и тебе не будет
ничего, тебе восемнадцати нету еще. Рашидику не
верит капитан». Но Полушкин окаменел от страха.
Запутанное это дело «раскрыли» быстро (несовершеннолетнего
Полушкина даже не вызвали как
свидетеля) и арестовали по подозрению в убийстве,
а потом и осудили Рашидку Мамедова — безотцовщину
из многодетной семьи, совершеннолетнего уже
с того осеннего дня.

Жизнь перевернулась. После суда подошел к Полушкину
младший брат Рашида: «Брат сказал, найдет
тебя, когда вернется, по телефону позвОнит».
Полушкин пожаловался маме, родители всполошились,
и через полгода они жили уже на «исторической
родине», в Горьком. Мама скучала по Баку, сильно
болела и умерла в девяносто пятом. Отец ненадолго
ее пережил. Правда, к этому времени все успокоились
— Рашидка (по письмам из Баку) освободился,
снова сел. Опять освободился и был осужден снова.
«Там не ошибаются», — говорила мама, имея в виду
милицию.

Зазвонил телефон. Полушкин вздрогнул и крикнул:
«Не бери трубку, Маня!» Он вышел на кухню,
щурясь от света. Маня смотрела на него серьезно
и внимательно, и Полушкин был благодарен ей
за понимание, которое прочел в ее глазах. Стоя он
съел, не чувствуя вкуса, холодный блин, слушая бесконечные
звонки. Телефон замолчал, и в эту же секунду
Полушкин понял, что ему надо бежать, понял
со всей отчетливостью. «Маня, — сказал он, —
я уезжаю, оставлю тебе ключи и позвоню с дороги».
Маня не удивилась, но сказала резонную вещь: «Уж
хоть бы завтра, а то темно и дождь». Это было разумно,
и хотя трус в Полушкине орал благим матом
«беги», Полушкин согласился с Маней и успокоил
труса в себе просьбой: «Маня, ты не могла бы
остаться у меня переночевать?»

Получив немедленное согласие, вернулся в комнату,
собрал документы, взял банковскую карту, наличных
немного в двух валютах, пересчитывая деньги,
услышал, как Маня звонит по телефону, предупреждая,
что не придет ночевать, и удивился, что
ей есть кому звонить. «Ничего-то я о ней не знаю, а ее
Бог мне послал», — подумал он и прилег, не раздеваясь,
на диван, положив все, что собрал, рядом на столик.
Он не знал, куда тронется с рассветом, но знал
наверняка, что решил правильно.

Проснулся от звонка в дверь, было темно, он успел
понять, что еще ночь, услышал Манино шарканье,
просипел спросонок безголосо: «Не открывай,
Маня» — и резко сел на диване, услышав мужской
голос: «Салам, баджи»*. Твердая тройка по азербайджанскому
была в свое время у Полушкина — и сочетание
ДЖ, мягкое, восточное ДЬЖЬ, и смысл сказанного
отозвались в Полушкине ужасом и бакинским
детством сразу. Но еще страшнее, чем «салам,
бадьжьи», было услышать робкий Манин голос:
«Салам, Рашид», — и сквозь слезы ее — «Мен горхурам»**. «Мариам», — укоризненно сказал сиплый
мужской голос.

*Здравствуй, сестра (азерб.).

**Я боюсь (азерб.).

Полушкин не смог сказать ни слова, пока Рашид
распахивал дверь на балкон и нес его, крепко стиснув,
к балконным перилам.

Первый раз Полушкина нашли рано утром возле
собственного гаража. Пенсионер со скулящей собакой
постоял неподалеку, разглядывая лежащего
ничком Полушкина со странно вывернутой рукой,
в горстку которой налилось немного дождя,
испытывая глупое желание повернуть ладонь и вылить
воду. Решив, что дело это не его, старик ушел.
Полушкин лежал еще полсуток под дождем.

Мариам с братом не нашли никогда.

ЯГОДКА

Вы только не смейтесь надо мной, мне все-таки
кажется, что он меня любит. В глубине души. Сразу
не видно. Он грубит, потому что стесняется. Как
мальчишка. Ну и что, что пятнадцать лет живем!
Некоторые всю жизнь робеют!

Он мне духи подарил. Когда? Сейчас скажу…
Таньке — четырнадцать… в девяностом и подарил!
Зачем дарить, если чувства нет?

А то, что он мне сказал: «Мне тебя Бог послал», —
это вам что? Петушок на палочке? Он тогда из Питера
ко мне вернулся. Его эта гадина из банка в Питер
увезла, посадила в свой «джип широкий» и увезла.
Он же через каких-нибудь четыре месяца вернулся!
Ко мне! К Новому году, подарок.

Я его кормить стала, он, ягодка, часа полтора ел
без передышки. Осоловел, прямо за столом засыпать
стал. Вот тут и сказал. Сам засыпает, а сам говорит:
«Мне тебя Бог послал». И отрубился. Я его пока на
диван тащила, уронила разок. Он только сказал «осторожно» и не проснулся даже. Это вам как? Сутки
спал. Мы с Танькой на цыпочках ходили. Это в девяносто
шестом было. Сравнительно даже недавно.

Я ведь тоже не подарок! Как-то шлея под хвост
попала: стирай, говорю, сам свои носки! И чего завелась?
Невыдержанность какая! Ну он, видно, услышал
мою готовность к крайним мерам и скрылся
в ванной, ягодка. Я отпыхнула, вхожу, а он носки
на руки надел, как варежки, намылил и так делает,
как руки моет. Жалко так его! Иди, говорю, отсюда,
сама достираю. Грубо так сказала — ни ласки в голосе,
ничего. Тоже вот, а женственность где? А потом
обижаемся.

А он меня жалеет! Он как-то год не работал, себя
искал. В девяносто восьмом искал себя. Весь год. Вот
тогда он меня пожалел было. Я ночами полы в офисе
мыла, чтобы он себя нашел. Возвращаюсь как-то
домой и по косяку сползаю. (Смеется.) Как кукла
тряпичная. И вот тогда он спросил: «Устала, Кать?»
Негромко так спросил, без грубости: «Устала, говорит,
Кать?» Не забыть. Ягодка!

С банкета как-то веселый пришел: Таньке мандаринку
принес, мне конфету — внутри коньяк.
«Выпей», — шутит. Он добрый, так-то. Это уж в этом
веке было. Недавно.

А тут звонил на днях. Из Самары. Вышли, говорит,
пиджак велюровый. Как, говорит, вы? Вышли, говорит,
срочно: Самара, почтамт, до востребования. Не
забывает. Может, вернется еще! Как вы думаете?

(Хочет уйти, возвращается.)

Чего-то я вдруг подумала, а не послать ли его
к черту? Я ведь себя тоже не в дровах нашла. Я на
лицо симпатичная и на фигуру очень привлекательная.
Мне вчера в метро «девушка» сказали. Мужик
один. Сзади. Правда, когда я повернулась, он извинился.
«Ой, говорит, извините». Все равно приятно,
хоть с задницы, а на девушку похожа.

А то пиджак ему! Велюровый! Ишь ты! Да я Таньке
лучше перешью. В Самаре пусть тебе пиджаки покупают!
Хватит! Ша!

(Хочет уйти, возвращается.)

Легко сказать — вышли! До Самары посылка
не меньше недели пройдет, весь ворс примнется.
Полотенцами, что ли, переложить? Полотенцами переложу!
Небось, обносился, надеть нечего. Ягодка!