Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА

МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ НА КОТУРНАХ И БЕЗ

А. Пушкин. «Маленькие трагедии». Александринский театр.
Режиссер Григорий Козлов, художник Александр Орлов

Григорий Козлов никогда не был мастером прихотливой композиции или сложного формального приема, но активное, в чем-то даже агрессивное лирическое «я» режиссера всегда заявляло о себе через смелое интерпретирование хорошо знакомых образов, желание показать зрителям неожиданную, доселе невиданную Гурмыжскую (как вариант — Порфирия Петровича, Соню Мармеладову, Аркашку Счастливцева etc). Как правило, этот произвол окупал себя с лихвой. После откровенно неудачных, сложносочиненно-поэтических композиций («Концерт замученных опечаток» и «Доктор Чехов», где режиссер, привыкший к причинно-следственным конструкциям, попытался апробировать метод «коллажа») нового спектакля ждали с особым нетерпением. И действительно, «Маленькие трагедии» обозначили определенно новый этап режиссерской биографии Козлова. Над спектаклем поработала хорошо знакомая по «Лесу» и «P.S.» звездная команда — Александр Орлов, Ирина Чередникова, Алексей Девотченко, Александр Баргман, Наталья Панина. Казалось — успех гарантирован. Тем не менее в «Трагедиях» не оказалось ни красоты «P. S.», ни куража и театральности «Леса», ни ярких актерских работ, которыми были отмечены противоречивые «Концерт» и «Доктор Чехов» (что вообще довольно странно для такого «актерского» режиссера, как Козлов). Рискну сказать — Козлов сделал спектакль намеренно скучный, намеренно простой и намеренно тяжеловесный. На такого Пушкина школьной учительнице будет не страшно привести класс, пригласить собственную консервативно настроенную бабушку и самой — с наслаждением освежить в памяти порядком забытый со II-го курса института текст.

И. Волков (Мефистофель), А. Баргман (Фауст). Фото В. Красикова

И. Волков (Мефистофель), А. Баргман (Фауст). Фото В. Красикова

Параллельно с «Маленькими трагедиями» у Козлова шла работа над учебной «Чайкой». Премьеры состоялись с разницей в месяц. Впечатление такое, будто принципы работы со студентами: «учительский» педантизм, «медленное чтение» текста — отразились на «взрослом» спектакле в Александринке. А «Чайка», наоборот, припорошилась 200-летней пылью александринских кулис. Студенческая работа оказалась странно аккуратной, с обозначенными в ремарках сверчками, собаками, скрупулезно проработанными «характерностями», но не отмеченной индивидуальностью исполнителей, которые, в общем, не сказали нам о героях ничего нового. Такая консервативность в учебной работе, где превалирует «разбор», может быть, и приемлема. Но не в «авторской» работе с актерами-профессионалами.

Отказ от режиссерского прочтения (интерпретирования) заявлен уже в сценографии. Визуально эффектное решение — гигантская книга (на страницах которой разворачивается действие) — поражает своей «полостью». Режиссер с художником как бы заявляют: читаем Пушкина, ставим максимально близко к тексту. Но тем не менее в такого рода антураж можно было поместить любой текст — вплоть до «Гарри Поттера». Эти странички раскрашены в разные цвета: «Скупой рыцарь» — в золото (потому что про деньги), «Каменный гость» — в черное и красное (потому что Испания, а там — кровь и вино, страсть и смерть), «Моцарт и Сальери» — в белое (тут сложнее — гармония? Смерть? Покой?.. А как же «Реквием», черный человек и все такое?), и т.д. Это чисто декоративное решение не претендует на большее, чем быть «оправой», одновременно скромной и эффектной, и навевать определенного рода черно-бело-красно-золотое настроение (чему, правда, сильно препятствует свет — во всех сценах одинаково ровный и интенсивный). Трудно представить себе что-то более странное, нежели Алексей Девотченко — Барон в цыплячье-желтой хламиде на фоне золотой портьеры. Тем более что актеры работают исключительно согласно букве психологического театра, и ты судорожно напрягаешь ум, пытаясь вспомнить, какие такие качества характера и чувства должен обозначать желтый цвет.

«Маленькие трагедии» не балуют приемом, не посягают на отображение всего богатого внутреннего мира автора (чем грешили спектакли по Ильфу с Петровым и Чехову). Режиссер здесь не стремится обнародовать собственное отношение как к творчеству Пушкина в целом, так и к каждой «маленькой трагедии» в частности. Хотя актерам и досталось по несколько ролей, но Козлов не пытается, как в «Докторе Чехове» или «Концерте», мазать соленые огурцы медом и обозначить «двойничество», скажем, Лепорелло и Вальсингама (Сергей Паршин) или Герцога и Гуана (Александр Баргман). Правда, некоторые «связки» заставляют-таки крепко задуматься. Вот, например, перстень на пальце у Мефистофеля — Игоря Волкова. В следующей сцене тот же перстень блестит у того же Игоря Волкова, но только у Жида («Скупой рыцарь»), а священник в «Пире во время чумы» приглаживает волосы мефистофельским движением и прячет демоническую улыбку под капюшон. Как это понимать? Ведь ничего инфернального нет ни в Жиде, ни в священнике. Или: всю сцену у Лауры в компании гостей суетится маленький человечек в красном фраке и кудрявом черном парике. Доходит очередь до «Моцарта и Сальери», и в человечке узнаешь не кого иного, как Моцарта.

Что до стилистического целого, то оно не вызывает сомнений. «Маленькие трагедии» — это актероцентристская (как и любой спектакль Козлова), скупая на формальный прием стихотворная драма, где основным выразительным средством служит разыгранный текст. Козлов ломает канонический пушкинский порядок «Трагедий», но, похоже, только по техническим причинам — затем, чтобы не ставить впритык сцены, где заняты одни и те же исполнители. Надо отдать должное актерам — они отлично владеют стихом, не ломая ни ритм, ни размер, не пытаясь его «прозаизировать» или обытовить (за малыми исключениями). Наиболее показательна «Сцена из Фауста», где дуэт устало-п